Вот стоит он, мальчик Тимер, мальчик с именем, обозначающим железо и волю, стоит одиноко на песчаном склоне, рука с коробком возле уха. Он, закрыв глаза, улыбается. Затем смеётся, прыгает на месте. И снова замирает, увлечённый своим занятием… Чужой человек мог бы со стороны подумать, что мальчик сумасшедший, «тиле» по-татарски. Однако Тимер ни в коем случае не считал себя таким. Сумасшедшие люди, бывает, ни с того ни с сего смеются раскатисто и подпрыгивают, но ведь зато они не любят подолгу слушать, как стрекозы возятся в спичечном коробке. А Тимер любит.
«Тут и при желании тиле не станешь, – думал Тимер. – Наверное, сумасшествие не случается по желанию людей. Скорее всего, это странное, таинственное состояние… Но вот что. Я понимаю, если кто от рождения, с детства тиле. А как быть с умными, взрослыми людьми – почему они сходят с ума? Наш директор школы однажды тоже… Нет, не буйствовал, окон не бил, но всё же. Увидел – ученики играют в игру «Кто ударил?», пристроился к ним, глаза зажмурил, ладонь за спину, и ещё обижался вместе с ними, бранился – не так бьют, нечестно, а потом надел задом наперёд валенки, шапку, пальто и ходил, хихикая, перед школой. Из райцентра врачи приехали и увезли его в сумасшедший дом. Но через два месяца он вернулся, стал снова очень серьёзным, настоящим директором.
Мысль, начавшаяся со стрекоз, вон куда увела Тимера. «Нет, о сумасшедших не надо, – сказал сам себе Тимер. – Мысль о сумасшествии – нехорошая мысль. Лучше, если об этом вовсе не думать. Оставь ты мысли! Кыш-кыш, брысь, дурацкие мысли о сумасшествии и сумасшедших!..
Мне сейчас нужно думать только о родном селе. И о стрекозах. Сегодня ко мне после обеда друзья придут. Мне нужно, чтоб до тех пор, пока они придут, подумать о родном селе. А думать о сумасшествии не стоит. Не правда ли, каждая мысль должна духовно обогащать человека? А разве может обогатить мысль о безумии? Душу мою питают мысли о селе. Силы дают, вдохновляют… Думай, думай про деревенские крыши, про скворечник, сладкий запах бань, голубой дым печей…»
Да, на восточной окраине села, на песчаном склоне, жили красные стрекозы. А под плоскими камнями – молочные жабы. Кожа у них бугристая, как короста на ране, и цвета почти такого, как земля, не сразу разглядишь в углублении. Весь день, пока светло, они прячутся под камнем в темноте. Когда Тимер поднимал камень, они, словно котята, попискивая, прижимались к холодному песку. Жабы не любят света. А стоило Тимеру коснуться их пальцами, они вдруг всею шершавой кожей выделяли молоко, белое, как у коровы. Тимер никак не мог понять, откуда у них молоко. Однажды оно даже попало ему на палец, и мальчик попробовал языком. Белёсая влага была горькой, горше горечи полыни. Никогда больше в жизни Тимер не попробовал ничего горше жабьего молока…
Тимер, скривившись от жалости, ставил камень, укрывавший этих странных тварей, на место – жабы не выносят солнечного света. Но с заходом солнца они сами выползали из-под камней и, перекликаясь тоненькими голосочками, принимались ловить в сумерках всякую мелкую живность – комаров, мушек, бабочек, жучков… Но всего этого Тимер уже не мог видеть, потому что боялся оставаться здесь один, на склоне огромной таинственной горы, среди надвигающейся ночи.
Но днём Тимер опять прибегал сюда. Откидывал камни – все жабы, большие и маленькие, были на месте.
Тимер отчего-то жалел их. Может, потому, что они пищали, словно брошенные котята… Может быть, может быть… Пусть все пальцем показывают на Тимера, смеются над ним, но он жалел их. Жалел, и всё! Он принёс им однажды хлеба, но хлеб они не ели – зато подскочила ворона и, каркнув, забрала кусок и улетела… Тьфу, чёрная ведьма! Дай ей волю, она клювом своим и лягушек поубивает. Тимер закрывал камнями ямки, словно кладовые, и, насупившись, думал. Неважно, почему человек жалеет кого-либо – он должен жалеть слабых. И не только жалеть, но и защищать. Цена копейка была бы Тимеру, если бы он смотрел, как гибнут лягушки, и не пытался бы хоть как-то уберечь их от беды. Что толку от твоих слёз, если ты бездействуешь. Откинул камень – положи на место. Иначе под солнцем жабы все высохнут и никогда уже не смогут подавать голос, как котята. И вообще, что-то нечаянно изменил в природе – восстанови как было. Все камни – на место. Крышки загадочных кладов природы…