«Вот так, – сказал Тимер своим вещам, – в мире каждый предмет должен находиться на своём месте. Лампа, тебе делать нечего на окне – там и без тебя света много! И твоё желание сунуться в дела солнца, по меньшей мере, вызывает удивление. Вот Мардан-абый, взобравшись на трибуну, начал поучать талантливых парней и точно так же, как ты на окне, которое освещено солнцем, стал посмешищем. Бог с ним, он старый… А эти чертежи, которые я сам решил не показывать и которые сползли со стола – один лист улетел в угол – им место не здесь, в больнице, а на столе Председателя Совета Министров. Первая страна должна быть первой и в архитектуре. Так что лишь эти листы пока не на месте. Ну и что? Нужно или выздороветь, чтобы к ним объективно отнестись – без жалости, без снисходительности… или умереть. А быть больным ужасно».
Тимер, рассуждая подобным образом, ходил взад-вперёд по палате. Он многое мог бы объяснить настольной лампе, но она всё равно бы его не поняла. Ему оставалось разговаривать с самим собой и думать или о прошлом, или о будущем. (Настоящего пока не существовало.) О будущем он не мог думать – разве только его чертежи грезили о будущем… Оставалось – прошлое.
Он устало вытянулся на койке. «Теперь можно снова подумать о родном селе. Я не успел додумать мысли свои о родном селе до прихода моих друзей. А надо бы додумать их до конца. Любое дело надо доводить до конца, как бы ни было тебе тяжело. Может быть, ты в конце размышления поймёшь что-то такое, что тебе поможет. Или убьёт. Но что-то получится новое из всего старого, что было с тобой… Как из старых истин, карандашей, тысячу лет известной бумаги возникают иногда юные, небывалые по своей дерзости идеи… Но я это так, случайно вспомнил.
Почему случайно?! Разве не это – не архитектура – суть твоей жизни? Или, вернее, разве не архитектура суть твоя жизнь? Только творчество подымает человека. Да, да, это неплохая мысль. Ты можешь болеть, умирать, но творчество – это то, чего нельзя не доводить до конца. Как же быть с Городом Наций?»
Ему несколько ночей уже подряд снился Город Наций – самый пёстрый и совершенный город на земле: мечети и небоскрёбы, церкви и круглые башни, храмы с золотыми масками Будды и треугольные модернистские дома. И всюду памятники – люди, львы, собаки, дельфины… Всё прекрасное, что было и есть на земле. И всего-то весь город – километров пять в диаметре! И там, именно там отныне собирается ООН…
«Ну, ну… потом, потом, – рассердился Тимер, – где твоя воля? Если ты не умеешь сосредоточиться на одном, ты не мастер. Если уж начал думать о родном селе – думай о родном селе. Родное село важнее даже Города Наций. Я так думаю. На чём я остановился перед приходом друзей? Мне вспомнился лес на западной окраине села…»
Да, на западе села находилась покрытая густым лесом возвышенность. Своим подножием она упиралась в село и полого уходила в вечернее небо. Но лес был далеко – между лесом и окраиной версты две пашни. Хотя – разве это далеко? Это тогда, в детстве, было далеко, потому что ночью возвращаться из лесу страшно. То лошадь примешь за ведьму, то подсолнух покажется мертвецом. А то зажжёт зелёные глаза в темноте кошка, и всё в тебе замрёт, как во сне… Лес же не был таким жутким, потому что в сосновом бору всегда светло. Там сновали белки, стучал дятел. Гора с лесом поднималась выше, выше и круто валилась вниз, к лесу Бигадер, где Тимер никогда не был. Это была уже та сторона горы. «Значит, это меня уже не касается, пусть об этом думают жители Бигадера», – сказал себе Тимер. Но это он сказал только для того, чтобы удержать в душе плотную волну боли и радости. Ах, если бы забыть! Это уже тебе не мысль о красных стрекозах или каких-то там молочных жабах. Это куда серьёзней…