Фекиля-апа достала из-за печи кочергу с деревянной ручкой и, радостно морщась от жара, выгребла угли. «Вот так будет лучше, сюда их… Когда под котлом много потрескивающих, огненных комочков, быстро нагревается вода для скота… Корове тоже хочется тёплой воды зимой».
Она потянулась было к посудной полке, чтобы взять ковш и добавить воды в котёл, как внутри у неё что-то словно порвалось… Горячим истекло… И она сникла от слабости, уронив голову на грудь.
Услышав её стон и шорох упавшей из-за головы подушки, дочь Роза метнулась к ней из соседней комнаты и уложила мать навзничь.
«О господи, – подумала Фекиля-апа через час, когда боль в животе утихла. – Неужели мне больше не суждено никогда печь натопить? Мир волшебный, несть числа твоим усладам и удовольствиям! Считать не сосчитать, пальцев не хватит, и среди них самое большое наслаждение, как я теперь понимаю, – топить печь. Сколько раз я дрова морозные заносила, сколько раз лучину поджигала, сколько раз, надрывно кашляя, кочергой по раскалённой печи скребла! Разве подумала я хоть раз, что это самое удивительное дело – хлеб печь, супы варить, сухари сушить. Разве могла я предположить, сотни и тысячи раз совершая однообразные движения у этой каменной горы, что когда-нибудь пожалею о невозможности ещё раз заглянуть под её щедрые своды? Почему раньше я не понимала, что это счастье?
Да потому, что времени не было остановиться и как бы со стороны посмотреть. Утром – утренние дела, днём – дневные, вечером – вечерние. Дети, куры, корова, муж, полы, суп, огород, вода, утюг, колхоз, огород, куры, корова, полы, дети… Слава богу, здоровье у меня было. Сил хватало на всё. А вот времени посмотреть со стороны и понять, какое это счастье – обычная печь, времени не было ни минуты.
А вот теперь – всё наоборот. Здоровья не осталось, сил нет, зато времени свободного много. Да и его много ли? Скоро кончится. Ещё день, два, неделя… Но уже нельзя сказать, что его много. Это я зря сказала…»
Да. Фекиля-апа в последние недели разговаривала только сама с собой. С детьми она уже раньше поговорила, со всеми, кроме Тимера, за руку попрощалась. А Тимеру через родных наказала передать, чтобы лежал в больнице… Ему жить надо, совсем молодой. И в то же время очень, очень хотелось увидеть его.
«Если бы силёнки были… Всё равно помирать… Сама бы к нему потихоньку съездила, – думала Фекиля-апа. – Встала бы ночью, когда все спят, и на попутную… Но не смогу. А ему нельзя. Ладно уж, если нет возможности обнять его на прощание, я попрощаюсь издали с ним… Так можно, говорят старики».
Фекиля-апа всех детей своих любила одинаково: и картошку поровну, и гусятину, и молоко… Но к Тимеру всё-таки относилась чуть иначе. Она скрывала это даже от самой себя, но, как говорят в народе, на малый кончик иглы она была ближе к нему… Во-первых, она его никогда не ругала – как посмотрит в его чёрные внимательные глаза, так и руки опускаются. А во-вторых, она его стеснялась, как будто он был не ребёнок, а взрослый человек. Что-то в нём таилось особенное… Хотя и в лапту играл, и мячи гонял, и окна бил, но, казалось, он это делает лишь потому, что все его сверстники делают, а глаза, серьёзные дымчатые, смотрели в сторону. «Из него выйдет большой человек, – говорил старый учитель Шарыпов. – Он придумывает новые дома». «Наверное, ему плохо у меня, – вздыхала Фекиля-апа, – крыша соломенная… Окна зелёные из-за плохого стекла… Он мечтает о новой избе, может быть, даже из трёх комнат, как у нового председателя». Но разве о таких домах мечтал Тимер?
Прошли годы, и когда в газетах, по радио начали сравнивать её сына с поэтами и художниками, сердце Фекили-апа залила горячая радость и вдруг почувствовала она, что ей давно хочется говорить про себя складными напевными словами, как в детстве – она помнит – на праздниках говорили слепцы. Это не были песни. Фекиля-апа их не пела, и не были стихи, как в газете, где строчки аукаются, как эхо на реке, когда она бьёт вальком бельё… Это были складыши, где слово тянется к слову, как маленький кутёнок за кутёнком, жёлтый утёнок за утёнком, складыши, полные восхищения этим миром, его молниями и белыми лилиями на воде, горячим хлебом в печи и умными глазами коровы. Фекиля-апа стеснялась этих длинных своих молитв, обращённых не к Богу, а, стыдно сказать, то к божьей коровке, а то и к бельевой верёвке, на которой сохнет рубашка Тимера, которую, может быть, он наденет, когда придётся погостить у неё. Складыши множились, запоминались. А не сочинять их не было силы – они сами лезли в её мысли, в её сны. «Что скажет Тимер, – думала мать, – если он послушает мои складыши? Я очень бы хотела, чтобы они ему понравились. Он стихи любит, может быть, мои складыши покажутся ему немного стихами, как маленькому ему картофельные оладьи заменяли оладьи из дорогого теста? Послушал бы он их как-нибудь раз – и я бы постаралась забыть свои глупые складыши».