Правда, некоторые складыши были совсем грустные, и даже мрачные. Фекиля-апа никак не могла забыть свекольное поле, которое под ней перевернулось, и мужа, лежавшего возле порога в одной рубашке, хоть было тогда сыро и холодно. И лезли слова в голову, среди них «аракы-аракы-аракы»… – водка, водка… Обличительные складыши ещё более мучили её, но Фекиля-апа никому бы ни за что их не пересказала. А только радостные, полные любви, – они в её голове словно отдельное место занимали. Они истомили Фекилю-апа и, наконец, однажды она не выдержала.
«Розе расскажу, – решила она. – Тимеру – боюсь… Он образованный, высмеет меня, а Роза только восемь классов окончила, она не будет смеяться над матерью. Если ей понравятся, пусть перескажет Тимеру. А если Тимер засмеётся, он засмеётся не при мне». И в один из вечеров, подоив корову и поставив вариться суп, она завела дочь в чулан и в полумраке прочитала складыши.
– Ничек? – спросила. – Как?..
Роза ожидала чего угодно от матери в чулане – порки за ослушание, секретного рассказа о кознях новой председательской жены, признаний в сердечных делах, но только не складышей, горячего шёпота матери о небе и красной утренней реке, о коровах и свирели, о родной улице и звёздах… Роза всплакнула – ей очень понравились нелепые складыши матери. Она тут же их переписала в тетрадку, чтобы показать Тимеру… И когда матери не было дома, прочитала брату.
Тимер выслушал, грустно глядя тёмными дымчатыми глазами вдаль, и ничего не ответил. Было видно – он не в восторге. В самом деле, что может сочинить неграмотная женщина? Даже если она мать Тимера, он не мог сказать: хорошо, если это плохо. Тимер вообще не признавал авторитетов… Роза огорчилась за мать, но решила ничего ей не говорить… Фекиля-апа подождала-подождала и смирилась. «Видно, чепуха на гороховом масле мне голову забила, – подумала она. – Надо забыть, и надо, чтобы дети забыли…»
Много лет прошло – ни дети, ни она ни разу не поминали длинные складыши Фекили-апа. Но вот горькие, обличительные мысли о водке до сих пор не давали ей покоя. Складыши забылись – горечь жила.
– Три месяца лежу, думала – все слова высказала… а оказывается, ещё осталось одно слово, – тихо зашевелила Фекиля-апа жёлтыми сухими губами. – Слышишь, Роза?..
Дочка склонилась над матерью.
– Скажи, скажи, любую просьбу выполню, – попросила она печально и ласково. И даже на стул присела.
– Ни разу не поминайте меня с водкой… И когда похороните, и на третий день, и на седьмой… И на сороковой… И через год… Поняла? Смерть отца вашего и свою… Вижу только от водки.
– Свою-то почему?.. – тихо удивилась Роза. У неё под глазами были синие тени от недосыпания.
– Потому, дочка… – Фекиля-апа немного отдохнула, чтобы продолжить разговор, закрыла и открыла глаза, – что Страшное горе вызвал во мне запой отца… И когда я заболела, врачи сказали – мой рак на нервной почве… Вот и прошу – на моих поминках чтобы не было ни капли водки. И родным, и братьям-сёстрам передай – мол, мать просила.
– Ладно, – согласилась Роза. – Только вот дяденькам, которые могилу роют… Которые хоронить-то будут… Им будет невесело.
– Пускай, – рассердилась Фекиля-апа. – В какие это времена похороны человека считались весёлым делом? А? Пусть не только мои похороны, а похороны самого наипустого человека на земле никогда не станут весёлым делом. Ведь это не скотина – человек…
Роза смутилась, не те слова у неё вырвались.
– Я только хотела сказать, теперь все угощают этих дяденек водкой… Все люди так делают.
– И плохо делают, – возразила мать еле слышным, но суровым голосом. – Это идёт поперёк обычаев предков… – Она помолчала. – Господи!.. Не мне, конечно, менять сегодняшние привычки, поучать людей… Я об одном прошу – на моих, моих поминках не пейте. А там, как хотят. Скажи, не могу, мол, завещания матери нарушить… Деньгами дай. Накорми хорошенько. Угощения не жалейте. Чаю заварите с душицей, меду достань, чтобы не простудились на кладбище… Мёд в чулане, душица висит над дверью чулана. С табаком не перепутай – там старые листы для Тимера… хорошо хоть, сынок курить бросил…