– Мама, мама, ты бредишь?.. – Роза склонилась над матерью.
Невнятный хрип в горле Фекили-апа прекратился, и она медленно открыла глаза. Роза держала в руке ложку воды. Старухи-родственницы, которые дежурили возле умирающей каждую ночь, стояли поодаль. Фекиля-апа повела языком по губам – и язык приклеился.
– Ещё… не смогла умереть, дочка, – прошептала Фекиля-апа. – Да, дай… – Она ткнулась губами в холодную мокрую ложку, ей стало легче. Капля скользнула на шею, на грудь, что-то вспомнилось и тут же забылось. – Рахмат…
– Не говори спасибо – пей.
– Опять не смогла умереть… – удивлённо повторила Фекиля-апа. – Так плохо мне было, думала – уже всё. Нехорошо столько месяцев ждать… Вас измучила.
– Глупости, мама, – нахмурилась Роза, – мы вовсе не хотим, чтобы ты умерла. Неужели мы тебе так надоели, что ты хочешь умереть? Мы не устали и никогда не устанем.
– Устали… Под глазами синие тени.
– Это я покрасила! Мне привезли чешский карандашик… так получается красиво. Хочешь, покажу?
– Стыдно мне, золотко моё… Доченька моя… Не ругай меня, ладно? Ещё немного.
– Не говори таких слов! Вот тебе от Тимера письмо пришло.
На тёмно-жёлтом лице Фекили-апа дрогнула левая бровь. Когда-то, когда она была здоровой и весёлой, в минуту радости, эта бровь взлетала высоко. Сейчас кожа лица напоминала глиняную маску, и всё же что-то изменилось в лице.
– Что пишет? – тихо спросила Фекиля-апа.
– Пишет, что попытается приехать…
– Нет! – заволновалась Фекиля-апа, руки её зашарили вокруг, глаза страдальчески устремились на Розу, державшую в руке письмо. – Попроси – не надо… пусть не едет, не выходит из больницы. Мы ведь уже говорили об этом… Неужели не понимает – умирающему не легче, если за ним умрёт дорогой человек… Он может погибнуть. Телеграмму дай. А потом письмо пошли – будто я диктовала… Отругай…
– Мама, успокойся… Сейчас же я схожу на почту… – Роза положила письмо за зеркало, где уже лежали другие конверты. – Он и не пишет, что приедет. Он пишет, что хотел бы… А врачи не соглашаются… Он уже который раз их просит. – Роза поправила подушку. – О твоём здоровье спрашивает. Подробней сообщите, говорит. И просит тетрадку не потерять с твоими складышами… Говорит, очень они замечательные. Как стихи Тукая.
Да, Тимер так и написал в письме. Он, конечно, говорил неправду. Но он понимал, что это святая ложь. Вдруг да матери станет легче…
Фекиля-апа удивлённо выслушала дочь и закрыла глаза. Она была счастлива. Нет, вряд ли она верила, что Тимеру нравятся её нелепые складыши, но она была счастлива, что сын помнит о них. «Белые лилии, молнии, кнут пастуха за рекой, белые молнии, лилии, стадо стоит на мосту, то ли оно испугалось, то ли на воду глядит – белые лилии, молнии, кнут пастуха за рекой…» А может быть, сыну в далёком городе и вправду иногда по-доброму вспоминаются её слова, в которых одна любовь к родной земле, к вечной чужой прекрасной жизни… Если это так, она очень рада.
Надо же как бывает – умирает человек, а сердце полно счастья. Даже если кожа черна от боли, и скоро часы остановят, и зеркало завесят, выронив письмо сына, – всё равно, левая бровь немножко поднята, глаза закрыты и на жёлтых сухих устах слабая улыбка…
В эти минуты сын её, Тимер, лежал, усыплённый наркозом, на высокой и жёсткой постели, похожей на операционный стол, в маленькой тёмной комнатке на третьем этаже больницы. Он теперь не скоро проснётся.
Вчера в больнице было заседание коллегии врачей по поводу болезни Тимера. Присутствовал сам профессор. Лечащий врач, молодой, розовый, ввёл в курс дела.
– Лечение, в общем-то, даёт хорошие результаты, – сказал он. – Больной окреп, хорошо ест, спит, все лекарства переносит хорошо. Только вот кровотечение не останавливается. По всем данным, ему бы пора уже прекратиться. Теоретически на этом этапе кровохаркания не должно быть. Я перелистал много историй болезни, лет за пять. Такого не встретил. На этой стадии обычно слюна чистая. Поэтому я попросил вас, товарищи, уделить внимание моему больному.
На стене – выпуклый белый экран, он освещается изнутри. На него вешают рентгеноснимки лёгких Тимера. Лечащий врач водит указкой.
– Откуда кровь? Из лёгких? Если из лёгких, то из какого участка? Нигде уже не должно быть крови.
– Не идёт ли она из носоглотки? – сказал кто-то. – Бывает, знаете ли, такое.