Толстый врач «ухо-горло-нос» категорически замотал головой:
– Нет. За верхние дыхательные ручаюсь. Правда, у него когда-то были носовые хрящи разбиты. Однако это случилось давно, хрящи совершенно зажили. Кровеносные сосуды в горле воспалены… но кровь не идёт и оттуда. Ниже где-то, ниже.
– Как бронхи? – спросил профессор.
– Ещё не проверяли детально, – ответил лечащий врач. – Но не должно быть.
– Проверьте. Немедленно сделайте бронхоскопию.
Затем профессор высказал мысль, что кровь может вполне идти и из самих лёгких. Наука не отрицает подобных случаев.
– Лечение продлится долго, – сказал он. – Ещё не проделана и первая половина работы. Необходимо больному время. Наиболее сильные лекарства приберегите для более позднего периода. Как он с психологической точки зрения?
– Он по профессии архитектор, и мы ему разрешили в палате заниматься своим делом. С психологической точки зрения на него это хорошо действует. Только у него в деревне мать умирает от рака.
– Давно она?..
– Третий месяц.
– Как переносит больной этот фактор?
– Тяжело, очень тяжело. Бывает, плачет.
– В эти минуты не мешайте. Лишь бы не замкнулся в себе… Это будет плохо, очень плохо. Чаще заходите к нему, расспрашивайте о работе. Почитайте что-нибудь об архитектуре. Будет лишнего работать – не ругайте. В этом конкретном случае даже при нарушении режима пользы больше, чем вреда. И завтра же сделайте бронхоскопию, результат сообщите мне.
Тимера начали готовить уже вечером. К нему зашли три медсестры. Так много?! «Вера, Надежда, Любовь… – усмехнулся Тимер. – Интересно, как их зовут? И чего так суетятся? Подумаешь – операция». Он слышал, что такое бронхоскопия. Человека усыпляют и суют стальную трубочку с малюсенькой лампочкой на конце через гортань в дыхательные пути. Её там зажигают и при помощи крошечных зеркал и линзочек осматривают внутренние стенки. Говорят, это можно делать и без наркоза, если очень недолго. Но врачи, видимо, решили покопаться в Тимере основательно. Одна из медсестёр попросила Тимера утром не завтракать, а другая дала две таблетки снотворного, проследила, чтобы он выпил. Третья свернула листы ватмана на столе и унесла, сказав, что завтра отдаст, а сегодня ему нужно спать и думать, если он хочет, о ней. Зовут её Шаргия, Шура. Девушка показала золотой зуб, две другие медсестры тоже засмеялись, и Тимер остался один…
Его разбудили в девять утра. Он по привычке быстро вскочил, прибрал постель и пошёл в процедурный кабинет за очередным уколом. Но там, видимо, ему опять вкололи снотворное, и он, чувствуя, как тёплый дурман заполняет тело, поплёлся за медсестрой с золотым зубом. Он оказался в упомянутой тёмной комнатке, здесь было много врачей в белых халатах. Тимеру велели раздеться и лечь на жёсткую кушетку, высокую, как лошадь. Он после укола был, как пьяный, глупо что-то шутил, но врачи не улыбались, а внимательно разглядывали его, как некий экспонат из музея, который предстояло обследовать. В вену на правой руке воткнули иглу, и из стеклянной бутылки, подвешенной над постелью, через красноватую резиновую трубку в тело Тимера стала вливаться какая-то жидкость. Он почувствовал, что руки и ноги у него становятся вязкими, словно тесто. Затем ему велели показать язык и надели на нос наркозную маску, нечто сладковато-влажное. Тимер лежал, скашивая глаза то вправо, то влево. Всё было очень интересно. Маску сняли и снова велели показать язык. «Обсох», – сказал кто-то, и снова надели маску. Однако с этой минуты Тимер уже плохо всё помнит. Он обмяк, перестал слышать перешёптывания врачей… Он уже почти засыпал, как в голову пришла неожиданная мысль. «Наверное, и мама после наркотического укола пребывает в таком же состоянии».
Тут ему вдруг почудилось, что мать рядом в комнате, лежит на таком же высоком и узком ложе. И точно так же, как сын её, пьянеет от запаха наркоза, улыбается слабой улыбкой, глядя на искажающийся мир. Тимер тихо окликнул её:
– Мама, разве и ты в этой больнице лежишь?
– Нет, сынок, – ответила Фекиля-апа. – Я ведь уже умерла. Ты разве не слышал об этом? Я ведь уже три дня, как умерла, и теперь под землёй лежу, рядом с твоим отцом. Нас разделяет всего метр земли. Но разговаривать можно.
– Вот ка-ак, – протянул Тимер. – Но почему же я не знаю, что ты умерла? Разве телеграмму мне не отбили?
– Не знаю, сынок. Я ведь уже мёртвая, откуда мне такие вещи знать?
– Значит, телеграмма ещё не успела дойти, – вздохнул Тимер и стал считать на пальцах. – Пока в район передадут… пока в Казань… пока из Казани… вот уже три дня. Надо ведь, наверное, памятник поставить над вами, мама? А? Как лучше, отдельный тебе и отцу, или на двоих один?