Но среди ночи он проснулся, не в силах вытерпеть боль во всём теле.
Нет, ни кашель его не бил, ни сердце не кололо, но будто между жерновами его валяли, все мышцы ныли, как порванные. На какую-то минуту Тимер подумал, что и в этом состоянии есть что-то интересное. В конце концов, он же знал от врача заранее, что тело будет болеть. Значит, врач прав. Значит, он не ошибается и в остальном, а именно – в том, что Тимер выздоровеет. Но этих здравых размышлений Тимеру хватило ненадолго. Он тихонько стонал, не зная, как лечь – в любом положении боль пронизывала всё его существо. Горло, казалось, распухло так, что и слюну не проглотишь. «Проклятая пулька с лампочкой»!
Кажется, чуть стало светать, когда в палату вошла медсестра. Она не улыбнулась, как обычно, а заботливо, даже слишком заботливо поправила одеяло на больном, отдёрнула штору в окне. «Наверное, жалеет меня. А если она так откровенно жалеет, наверное, мне будет ещё хуже…» Медсестра присела сбоку на койку и, взяв руку Тимера, нащупала пульс. «Почему она мне в глаза не глядит?» Медсестра посмотрела ему в глаза.
– Ночью… ничего не снилось?
По телу Тимера прошла горячая судорога.
– Мама?.. – прошептал он дрожащими губами. Как он сразу не понял?..
– Да, – ответила тихо сестра милосердия в белом халате с красными буквами «Ш. О.» на кармашке. Она достала из этого кармашка сложенную пополам телеграмму и протянула Тимеру.
Тимер не взял, и она положила телеграмму на тумбочку. И снова зачем-то сжала пальцами кисть левой руки Тимера, слушая пульс. Тимер закрыл глаза, ему хотелось страшно закричать, разорвать руками весь этот дом, в котором его зачем-то спасают, куда-то бежать… Но он лежал, зажмурив глаза, и две болезненные ржавые слёзы пробились на белый свет. Медсестра не уходила, слушала пульс, и это продолжалось долго. Слезинки, наконец, откатились к ушам, они стали холодными, как чужие.
– Отсюда можно в Казань позвонить? – спросил Тимер.
– Прямой связи нет, но если попросить – дадут Казань… – ответила медсестра, отпустив руку. – Какой телефон заказать?
Тимер провёл скрипуче-поющими белками глаз на стул.
– Вон… Пиджак висит… В левом внутреннем кармане блокнот с телефонами… Дайте.
Медсестра подала блокнот. Тимер не смог ухватить его непослушной рукой. Он ткнул пальцем, девушка, пахнущая эфиром, записала фамилию, номер телефона и вышла.
«Так всё болит… Захочешь убежать – не убежишь… Захочешь повеситься – не повесишься… Ну, пусть, пусть болит – может, отвлечёт меня от мыслей. Я же знал, что так будет. И мама знала. Так чего же ты, малай?.. Но и боль не спасала от скачущих, страшных мыслей. Вспоминалось плачущее лицо матери… Покосившееся крыльцо… Узлы вен на её ногах… Керосин в сенях в широких бутылках… Синие зябкие рассветы зимой… Корова хрумкает солому…» И почему-то странная злость стала переполнять Тимера. На кого он негодовал? На что? Он встал и принялся истязать своё тело зарядкой… Приседал, чуть не рыдая… Махал руками… В палату заглянула медсестра:
– А вот это зря…
– Шпионите?! – в бешенстве тихо спросил Тимер.
– Я позвонила, – слегка обиделась медсестра. – Я хочу сказать, что такие движения вредны вам… Лягте, Тимер.
Тимеру хотелось излить свою злобу на кого-нибудь, это была уже ненависть, чёрная, чугунная, но при чём тут эта девушка с круглыми глазами, подведёнными синей тушью? Он заскрипел зубами, сжал кулаки, он метался по палате, готовый разбить одним ударом настольную лампу, стол, он готов был обвинить весь мир в предательстве, в равнодушии… «Почему я не плачу? – мелькнуло в голове. – Ведь, кажется, когда плачут, люди смягчаются… А у меня в душе всё злость. Ведь пока мать жива была, я плакал… а теперь не в силах… Что-то подлое во мне теснится и ищет выхода. Это всегда так – человек становится зверем, когда у него отнимают маму…»
Медсестра стояла в дверях, в замешательстве глядя на Тимера. Наверняка по учебникам реакция человека, которому сообщили о смерти матери, должна была быть иной.
– Может, вам хочется одному остаться? – тихо спросила она, всё-таки опасаясь оставить его.
– Да! Да!.. – бросил Тимер, хотя он ещё не знал, будет лучше ему одному или тоскливей. – Да!
Девушка вышла из палаты и, помедлив, закрыла дверь. Тимер рухнул на койку. Казалось, всё тело его порезали на ремни. И точно такими болезненными комками глядел на него окружающий мир – лысая настольная лампа, которую можно совать в пасть акуле, если делать ей бронхоскопию… стул с пиджаком, карман оттопырился, будто в нём пистолет… белая дверь, за которой нет ни одного родного человека… Он закрыл глаза, может быть, открыл глаза – и из темноты в палату вошёл Чтуп-дедей. Лицо у него было скорбно.