«Где-то мы просмотрели, прошляпили, – отругал себя Тимер. – Теперь квась нос, не квась – делу не поможешь. Надо было раньше поговорить по душам с Имаметдиновым. Но мы думали после того, как приняли его с трудом в Союз архитекторов, он молится на нас, сильную молодую группу, что он, несомненно, наш, самый наш, и я полагал, ей-богу, что его ещё не раз придётся одёргивать, чтобы не лез в драку с Марданом-абый. Что теперь будет? В любом случае, победим мы или Мардан-абый, мы с Аликом Имаметдиновым уже враги. Если они победят, это плохо. Во-первых, Алик перестанет думать. Его роскошные глупые дворцы могут кому-то и понравиться, и он может стать лауреатом, повлиять на развитие национальной архитектуры. Мы и так почти погубили Казань коробками! А тут появятся ещё замки. Хрен редьки не слаще… Во-вторых, жалко талантливого парня. Всё-таки из него могло что-то выйти оригинальное. А вдруг – нет? А вдруг он был и есть всего-навсего циник, который оригинальничал, чтобы только обратить на себя внимание?! А в душе такой же серый и квадратный, как Мардан-абый! Потому что если бы в нём была искра гениальности, как я по горячке подозревал, что он ни за что и никогда не пошёл на союз с таким человеком, как Мардан-абый… Должна же быть в талантливом человеке некая щепетильность, брезгливость, в конце концов. А может, я ошибаюсь? У нового молодого поколения, возможно, свои представления о том, что разрешено и что нет… Да, да, это же грядут совсем иные, чем мы, ребята. Они хоть с чёртом заключат союз, чтобы только выскочить самим! А значит, Имаметдинов вполне может быть талантливым человеком… Но тогда это ужасно… Во что мы превратим Союз архитекторов, если здесь начнут царить молниеносный расчёт и цинизм?
И ещё. Бог с ним, с Имаметдиновым. Но тенденция строить дорогие дома – с этим я не могу согласиться. Дело даже не в том, что деньги летят на ветер… Нет, искусство архитектуры с давних времён предполагало строить здания максимальной красоты при минимуме затрат. Но, мне кажется, и сами излишества, чрезмерная роскошь могут подействовать на время, на людей – мы должны быть осмотрительны, как политики. Если, конечно, всерьёз относиться к архитектуре.
А насчёт моей бани… Что знает Мардан-абый о моей бане? О моей боли, которую нужно отпарить? О Чтуп-дедее, которого я первого привезу в свою баню? Если Чтуп-дедей скажет: баня хорошая, плевал я с раскалённого полка на Мардана-абый и на Алика Имаметдинова! Баня дешёвая и светлая. А у вас совесть тоже недорогая, но тёмная…»
И вот накатила весна, посыпались с громом ледяные веретёна с крыш. И вот рассеялось рыжее солнце так, что в мёртвый час никак не уснешь – шторы не помогают, в палате светло, как на вулкане.
Март прошёл, апрель миновал… Сладкая черёмуха отцвела… И вот уже май… В лесу вокруг больницы сквозь чёрную коробящуюся листву прошлого года выстрелили нежно-зелёные травинки. И вскоре их стало много – так много, что не видно старой листвы и старой жёлтой травы, сплошная зелёная стена. «Так и наши заботы, – подумал Тимер, стоя на опушке. – Сегодняшние заботы перекрывают прежние, словно иголочками пронизывают их и рвут… но память о матери я не сравню с коричневыми жухлыми листьями. Я о ней помню всё время. Она, как полотенце света, повисшее на ветке». Тимер остановился под старой бронзокожей сосной. Сосна устремлялась в небо нагая, только там, в метрах десяти от земли, разбрасывала во все стороны чешуйчатые поблёскивающие сучья с хвойными шапками на концах. Зелёная, вечнозелёная. «Мы не замечаем, как старая хвоя осыпается, нам кажется – сосна зимой и летом зелёная, прежняя. Вот так и память моя о матери. Много о ней воспоминаний. Время от времени одни воспоминания будут теснить другие, будут замещать, но всегда я буду помнить мою дорогую маму, как эта сосна всегда останется зелёной, как и те сосны, что на западе от села…»