Миндуп стукнул Тимера по плечу:
– Ах, ты, баран, пёс, верблюд! Что скрывал от нас, что делал! Вот тебе, пёс, баран, верблюд!
Русти достал из кармана очки, посмотрел в очках на Тимера.
– Убийца! – процедил Русти. – Мой убийца. Не говоря о бездарностях, вроде Алика и Мардана-абый.
В горле у счастливого Тимера возник тот самый острый ком, который возникал, когда он вспоминал мать. Тимер задохнулся, кашлянул и вдруг засмеялся… И всё прошло, ему стало легче. Оказывается, можно и не плакать. Если тебе станет смешно, ком куда-то исчезает. И Тимер смеялся над бедными врагами, которые не трудом хотят чего-то добиться, а сплетнями, жалобами, письмами…
– Правда, ничего, да? – спросил он у друзей и сам, как бы новыми теперь уже глазами, посмотрел на свои наброски.
…Он всю весну размышлял про Город Наций. Там будут и голубые небоскрёбы, и церкви, и мечети, и круглые башни, все века и все стили; ему во сне слышалась разноязыкая речь, индийские и татарские песни, звуки негритянских, венгерских скрипок… Но однажды Тимер подумал: со временем люди перейдут на искусственный хлеб, на какую-то совсем непонятную еду. Хорошо бы сохранить наши огороды, поля хоть в миниатюре. И он решил так, что на задах у каждого дома будет огородик, как в его родном селе, где картошка цветёт, подсолнухи поднимаются, рожь колосится или рис растёт, кукуруза… Растения со всего мира… И никаких тебе машин в городе нет. Все ездят на лошадях. Или в кошёвках, как у председателя, только колёса на резине, чтобы не стучали. Увидели попутчика – остановили, посадили. Лошадям в гриву вплетены ленты. Сбруя украшена золотом. И всюду деревья, деревья. К ним привязаны специальные дощечки, на специальной ниточке висит кусок мела. Мальчишки могут взять и написать: ЛЕНА + ВАСЯ = ЛЮБОВЬ. То же самое на заборах – хотя нет заборов… Можно сохранить один забор и табличку прибить: ЗАБОР.
И мельче написать: такими заборами люди раньше отгораживались друг от друга… Что ещё? Посреди Города Наций – большой дворец культуры, как в деревне у Тимера, а лучше назвать его: ДОМ ДЛЯ ВСЕХ. Здесь и кино показывают, и в биллиард играют, и в шахматы, и в нарды, как в Грузии, и в лапту, в городки… Сохранить все игры народные… Здесь плясать учатся, и лопату разглядывают… Да, конечно, без музея не обойтись. Стоит живая корова, экскурсовод объясняет, как раньше доили молоко… Можно с фермы каждый день новую приводить, чтобы корове здесь не было скучно стоять. И конечно, улья, улья с пчёлами, мёд в чашках тёмно-золотой, настоящий, а не синтетический… И одежды, наряды русских, татар, кряшен… Обязательно всех, даже самых малых наций… А на магнитофонных плёнках записаны свадебные и похоронные песни, сказы, шутки-прибаутки…
А может, рано думать о Городе Наций? В мире идут войны… льётся кровь… не до этого… Может, будет лучше спроектировать пока небольшой агрогородок, который разрастётся между песчаной горой и лесистым холмом на месте родного села? Всё оставить, что начертил Тимер, – и сады, и фонтаны, и голубой пруд с золотой рыбой, и лошадей с повозками и дощечки на деревьях… Чтобы жили здесь люди, работающие в сельском хозяйстве, а горожане чтоб, пролетая на самолётах, завидовали: «Как тихо у них! Как чисто!..» «И приехав к себе домой, взрывали бы асфальт и сажали смородину, рябину, берёзу. В Доме культуры, конечно, будет музей кряшен, хотя бы здесь, в деревне, но свой музей… Сверкнут платки с красными крестиками по краям. Развернутся праздничные платья с рисунками дикого хмеля и ягод. Как будто над людьми парят не платья, а бесплотные тени древних кряшен. Подумать только – татары, но православные!.. И среди них – мать Тимера. Но это случится только после того, как умрёт он… его дочь, – пусть тогда и возьмут серенькое платьишко матери… А сама она останется вон где – над входом во Дворец мозаики. Люди приближаются – и видят её доброе, терпеливое лицо. И старый внук Чтуп-дедея думает: «Где я встречал эту женщину? На фотографии? Может быть, в газете?..» И вот ведь какая штука – ближе подойдёшь – не похоже, одни драгоценные камни сверкают на стене. А отойдёшь подальше, за дорогу – снова улыбается Фекиля-апа…
Листы, восемь листов, – от Города Наций до скромного агрогородка – лежали на больничной койке. Тимер слегка раздвинул шторы, и яростное майское солнце залило золотым светом последний лист – преображённую деревню Тимера, оставив в синей густой тени до поры до времени всё остальное.
– Хорошо, – сказали друзья. – Это очень хорошо…
Через несколько дней состоялось очередное заседание медколлегии, на которой пять минут было уделено и Тимеру. Врач доложил, что его больной практически выздоровел и дарит больнице альбом Корбюзье. Люди в белых халатах рассеянно полистали тяжёлую книгу с блестящими лакированными страницами и перешли к более важным делам.