Повесив овечью шкуру на длинную липовую жердину в чулане, Ирек вернулся в дом.
– Может, подогреть чаю? – спросила Уркэй-эби.
– Ага.
Уркэй-эби включила электрическую плитку, стоящую на самодельной табуретке возле печи. Взяв с рассохшейся и почерневшей деревянной крышки котла большой железный чайник, поставила его на плиту. Когда Ирек учился в университете, у них в общежитии был такой же. А этот чайник Ирек купил для матери в Казани в магазине «Кристалл». Помнится, он тогда – была не была – купил сразу два чайника. Один – вот этот, второй – из блестящей нержавейки, с выбитыми по корпусу красивыми узорами. Второй он принёс домой, жене.
Каждый раз, приезжая в командировку, Ирек привозит что-нибудь матери. Уж сколько он надарил ей отрезов на платье, гранёных стаканов из толстого стекла, алюминиевых ложек, разноцветных ситцевых платков. Он никогда не ломает голову, мол, что бы такое ей привезти, он прекрасно знает, что нужно в этом доме и покупает только то, что нужно. Некоторые вещи он привозит из дома. Вот, к примеру, белые ситцевые занавески на окнах. Когда они с женой купили себе капроновый тюль с крупными цветами, стало жалко выбрасывать эти занавески или пустить их на тряпки, ведь они провисели всего полгода. Поэтому жена решила отдать их свекрови. И они оказались очень подходящими для маленьких окон в доме Уркэй-эби. Вот те разномастные суповые тарелки – тоже подарок из Казани. Когда они купили себе дорогой большой сервиз, Ирек собрал все прежние тарелки и привёз матери. Они пришлись очень кстати взамен оббитых и почерневших от горячей пищи алюминиевых тарелок Уркэй-эби, и стоят теперь на посудной полке, украшая дом.
…Ирек с Уркэй-эби, наконец, закончили упаковывать вещи. Ирек звонко щёлкнул блестящими замками, задвинул чемодан под жёлтый диван. Затем, сняв галстук, повесил его на один из гвоздей, поддерживавших зеркало и, глядя на своё отражение, пригладил чуть отросшие желтоватые усы. Раньше Иреку не приходило в голову отпустить усы. Только когда коллеги в управлении поголовно начали отращивать усы, он тоже загорелся.
– Это зеркало совершенно никуда не годится, – пробормотал он, потрогав чёрные точки на зеркальной поверхности.
– Давно уж пора его выбросить. Повесили его и висит, вроде и не мешает, но и пользы никакой, – сказала Уркэй-эби. Прислонившись спиной к печи, она ждала, пока вскипит чайник.
Это зеркало Ирек помнит с детства. И вот уже лет двадцать, как оно никуда не уходило с этих гвоздей.
– Может, мне привезти новое, мама?
– Нет, не надо, сынок. На что оно мне? Пока жив был ваш отец, ему нужно было, чтобы бриться, а теперь только вы в это зеркало и смотритесь. Висит себе, чтобы стена не была голой.
Чайник вскипел. Уркэй-эби, подхватив полотенцем за горячую ручку, поднесла его к столу. Ирек вынес из-за печи кусок фанеры, приспособленный под горячие сковородки. Стол был выкрашен серой краской. Видимо, качество краски было не ахти какое, потому что любой горячий предмет сразу же прилипал к столешнице.
Уркэй-эби сама покрасила этот стол. Краски было мало, лишь на дне банки, её отдали соседи после покраски пола, поэтому поверхность стола осталась шершавой.
Поставив чайник на фанеру, Уркэй-эби достала из-под стола стеклянную банку с сахаром, два стакана, чайные ложки, половину каравая пшеничного хлеба. Ирек поднёс табурет, стоявший у печи, к столу. Ухватив за сиденье, надавил и покачал из стороны в сторону, проверил на прочность. Табурет был расшатан.
– Молоток под печью, мама? Давай-ка я починю табурет, – сказал Ирек.
Уркэй-эби только что закончила нарезать хлеб, она подошла к печи и открыла деревянную крышку подпечья. Внутренняя сторона доски была ребристой. Эта доска уже многие годы выполняла в доме две функции. Во-первых, она служила крышкой для подпечья, во-вторых, она была приспособлением для валяния шерстяных носков и варежек. И те белые носки, которые Уркэй-эби связала Иреку, она сваляла на этой доске.
Уркэй-эби вытянула из подпечья длинный ящик из фанеры, в котором лежали ржавый молоток, двое клещей, гвозди и прочие нужные железяки. Ирек выудил молоток и несколько маленьких гвоздей, накрепко прибил расшатавшиеся ножки табуретки.