Иреку всегда плохо спалось на непривычном месте, потому и сегодня он проснулся рано и – вздрогнул от неожиданности. К его левому плечу прижималось что-то тёплое и мягкое. Оказалось – кошка.
– Добилась всё-таки своего, – подумал Ирек. Тем временем и Уркэй-эби проснулась, с тихим шуршанием спустилась с печи, включила электрическую плитку. Ирек встал, надел брюки, затем побрился электрической бритвой, ополоснулся до пояса. Надел свежую белую нейлоновую рубашку, галстук с большим узлом, подтянул рукава рубашки при помощи пружинных браслетов из белого металла, надел пиджак из смеси шерсти и лавсана, в едва заметную клетку, и присел к столу. Среди всего того, что его окружало, – самодельного деревянного дивана, грубых стульев, пола из некрашеных берёзовых досок, деревянного потолка, полок из струганных досок и другой нехитрой утвари – он в своей чистенькой одежде особенно выделялся, выглядел значимо и эстетично. В этом простом жилище одинокой старушки, которое было гораздо беднее других домов в деревне, Ирек придавал окружающей обстановке какую-то странность. Однако ясно чувствовалось, что эта странность здесь ненадолго, потому что Ирек, идущий в ногу со временем, и обстановка в доме Уркэй-эби совершенно не сочетались. Они не дополняли друг друга и не замещали недостатки друг друга. Поэтому казалось, что каждому из них чего-то не хватает. И, более того, в них начинала проглядывать какая-то некрасивость, а потому хотелось побыстрее развести их и смотреть на них порознь, выглядывая красоту в каждом по отдельности.
После завтрака Ирек обернул шею шерстяным шарфом, надел своё элегантное пальто, дорогую шапку, сунул ноги в ботинки с меховыми стельками. Затем вытащил из-под жёлтого дивана клетчатый чемодан. Тем временем и Уркэй-эби накинула на себя стёганый бешмет и пушистую серую шаль, которую ей привёз Ирек, нацепила галоши на красном подкладе. Открыв дверь, Ирек пропустил мать вперёд, сам пошёл следом. Дойдя до ворот, он потянулся к щеколде и увидел, что один из гвоздей сломан: щеколда висела на одном гвозде и смотрела носом в землю. Поставив чемодан на землю, Ирек вернулся в дом. Достал из ящика под печью молоток и длинный гвоздь, вышел к воротам и накрепко прибил щеколду к дубовому столбу.
Закончив работу, он, прощаясь, с улыбкой протянул матери руки, Уркэй-эби, улыбаясь в ответ, приняла большие руки сына в свои маленькие ладошки.
– Будь здорова, мама, как выпадет случай, ещё приеду, – сказал Ирек.
– Доброго пути тебе, сынок.
Ирек, помахивая чемоданом, направился в верхний конец деревни, к остановке автобуса, идущего в аэропорт. Уркэй-эби стояла у ворот, пока сын не скрылся за поворотом, а потом зашла в дом.
Тау-бабай
В пору моего босоногого детства я любил подолгу смотреть на эту гору. Она напоминала голову таинственного старика из сказок, которые рассказывала бабушка. Вон на её вершине местами растут белоснежные ковыли. Это – седые волосы Тау-бабая (деда-горы). Наверно, не случайно в нашей деревне ковыль называют «дедовыми волосами».
«Дедовы волосы» тихо колышутся под дуновением тихого ветра, – словно невидимая глазу огромная рука гладит волосы Тау-бабая.
Чуть ниже ковылей – полоса жёлтого песка. А это сросшиеся вместе густые жёлтые брови бабая. Односельчане берут оттуда песок, чтобы делать кирпичи, чистить самовары, оттирать добела некрашеные полы в домах. Поскольку на гору можно было подняться только по двум тропинкам, то и песок копают только в двух местах. Эти два песчаных раскопа казались мне глазными впадинами старика. И когда кто-то начинал копать песок, мне становилось жалко Тау-бабая.