Весной на горных склонах пощипывали травку гусята, скакали козлята, ягнята и босоногие мальцы вроде меня. Шум-гам, возня. Мне казалось, своими тёмными глазами из глубоких глазниц Тау-бабай незаметно наблюдает за нашими с козлятами весёлыми играми.
Ниже этих песчаных углублений из горы торчит огромный камень. Это – нос старика.
Но самое удивительное было не этот нос или глаза, или волосы, или брови старика. Главное было – его рот. А его рот – это родник Кара-чишма, бьющий у подножия горы. К роднику приделан жёлоб. По нему бежит, торопится вода. Рядом с родником пролегает широкая столбовая дорога. В летнюю жару усталые путники с удовольствием моются водой из нашего ручья. И каждый раз их руки и лица становятся чёрными, как у трубочиста.
Да, многие не знали, что из нашего родника Кара-чишма вместе с водой вытекают капли дегтя. Когда вода течёт по желобу, этих капель не видно. Потому что вода в роднике Кара-чишма очень быстрая.
Эти черёмухово-чёрные капли казались мне кровью Тау-бабая.
Противоположный конец жёлоба прикрыт. Родниковая вода утекает в отверстие в жёлобе, а чёрный деготь остаётся наверху. Колхозники собирают его и смазывают оси телег. Вот ведь какой милосердный Тау-бабай! Он своей кровью помогает людям!
А откуда здесь эти капли дёгтя? И почему они есть только в роднике Кара-чишма? Ведь ни в Сарпалы-чишма, ни в Яргыт-чишма их нет… Если бы вы видели, как дёготь растекается по поверхности воды! Даже в радуге, наверно, нет таких цветов. Подобно дорогому тонкому шёлку, который рвётся от одного дыхания, плёнка блестит, переливаясь тысячей оттенков. И красивое, и удивительное, и таинственное зрелище.
Все эти мысли роились в моей голове, когда я смотрел на Тау-бабая, испытывая разнообразные чувства – любовь вперемешку с жалостью.
Через несколько лет мы, босоногие, мокроносые шустрые мальчишки, стали серьёзными и умными пионерами. Летом вся пионерская дружина помогает в колхозе. Мы, мальчишки, встаём рано, запрягаем лошадей и целый день работаем, соревнуясь друг с другом. А Тау-бабай наблюдает за нами.
Подъезжая к роднику Кара-чишма, чтобы смазать колёса телег, мы, вспомнив былые деньки, иногда забываемся и играем, как прежде. В таких случаях, разумеется, нам доставалось от бригадира. От одного только его щелбана из глаз искры сыпались.
На колхозных работах самая нелюбимая у мальчишек – возить воду. Да и как иначе? Где-то кипит работа, старшие ребята возят сено, стараясь уместить копну на одну телегу, а ты, видите ли, вози им воду. Это же работа для малолеток! Вон, пусть четвероклассники её возят.
Как бы обидно и стыдно ни было, но, раз бригадир велел, в один из дней я тоже стал водовозом. Мне выдали самый неприглядный хомут и седёлку, самую старую телегу и лошадь – ленивую настолько, что хуже быка. Ничего не говоря, я, шмыгая носом, запряг лошадь, уже, наверно, в тысячу первый раз намочил и со злостью приклеил к макушке всё время падающую на лоб непослушную чёлку – «козлиную бороду», и пошёл работать. Наполнив бочку водой из родника Яргыт, я подъехал к Кара-чишма, набрал дёгтя в большое ведро, висевшее на телеге сзади, и отправился в поле. (Бригадир теперь велит смазывать телеги прямо в поле, к роднику нас не пускает, мол, мы там играем.)
Лошадь плелась еле-еле, словно черепаха. Старые колёса при каждом обороте беспрестанно стонали: шы-гыр-р, шы-гыр-р, тр-р-рудно, тр-р-рудно. Солнце припекало. Я злился даже на кузнечиков, стрекотавших по обочинам дороги.
По пыльной дороге навстречу мне шли двое парней. Оба были одеты в одинаковую одежду, на головах большие шляпы, похожие на колхозный казан, только не такие глубокие и не чёрные, а жёлтые. На них были зеленоватые гимнастёрки. Брючины узкие, почти как наш пионерский горн. Наверно, это городские парни. За спиной висят рюкзаки. На рюкзаках по восемь-девять карманов. А в руках блестящие молотки с длинной рукояткой. Один конец молотка загнут, как лемех плуга. Эх, такой молоток пригодился бы мне, чтобы сделать скворечник.
– О, пацан, привет! Очень пить хочется, дай воды, – сказали они, поравнявшись со мной. Я с независимым видом налил в ведро воды из бочки. Они жадно выпили её. Я рассмотрел их мешки, они были наполнены камнями. Да-да, простыми камнями, которых навалом у подножия Тау-бабая. Хе, народ тут старается, сено убирает, а эти здоровенные ребята собирают в поле камешки…
– Сусликов собираетесь прибить? – усмехнулся я, указав на их рюкзаки.
– Это очень ценные камни, – улыбнулся тот, что стоял около ведра с дёгтем. Неожиданно он сунул палец в ведро, затем рассмотрел свой палец и, поднеся его к моему носу, возбуждённо закричал: