Осторожно раздеваясь, Алмас невольно представил девушку-ромашку: иссиня-чёрные волосы, спадающие на тонкие плечи, смуглое выразительное лицо… и белое расклешённое платье, осветившее весеннюю темень… «Студентка-филолог, точно, – подумал Алмас, – диамат зубрить помчалась. Где ж мы встретились?» Ни улицы, ни дома он не вспомнил.
Закутавшись в одеяло, он закрыл глаза. Но как назло, сразу заголосило радио, заменявшее студенческой братии будильник, и соседи по комнате начали подниматься. Раздался гантельный стук, возобновился перемежаемый зевотой спор о робототехнике и Айзеке Азимове. Алмас вскочил, как ужаленный, с остервенением вырвал из розетки штепсель и кратко выразил свои чувства:
– Чего разорались, не видите – человек спит!
– Расписание, дорогой! – получил он безапелляционный ответ, и утро продолжилось.
…Летняя сессия надвигалась неумолимо, а проектный чертёж никак не давался Алмасу. Курсовая, таким образом, горела синим пламенем.
Алмас оторвался от чертежа, взглянул вверх, массируя затёкшую шею. Прекрасен этот казанский парк в пору молодой листвы. Зелёная гуща. Деревьям здесь просторно, вольно раскинулись они над густыми кустами сирени, жимолости и цветущего шиповника.
– У вас в чертеже не всё ладно.
Алмас вздрогнул от неожиданности, оглянулся. Девушка-ромашка (теперь уже в синем спортивном трико) из-за спины Алмаса с интересом разглядывала злополучный курсовой проект. В руках она держала длинную метлу, иссиня-чёрные волосы, аккуратно расчёсанные надвое, свешивались за спинку садовой скамейки и шевелились от вздохов ветра. Она без тени смущения присела рядом с Алмасом и, водя наманикюренным ногтем по линиям чертежа, принялась объяснять:
– Если дома будут строить так – вот по этой линии, в квартале будет душно, они же поперёк южного ветра, видите? Летом – пыль! Представляете? А если их повернуть так, то, во-первых, улица будет проветриваться, во-вторых, зимой сугробы не будут наметать возле дверей.
Алмас, слушавший поначалу недоверчиво, понял, что незнакомка права. Вот где собака-то была зарыта, а он… За полчаса они вдвоём начисто «перестроили» весь будущий квартал.
– Вот уж не думала, что придётся заняться архитектурой, – усмехнулась девушка к изумлению Алмаса. А он-то решил, что она из Строительного.
– Но всё же, – задумчиво продолжала неожиданная соавторша, – если строить, то, по-моему, так.
Алмас не успел даже сказать ей «спасибо», – девушка проворно вскочила и побежала по алее навстречу маленькому старику в красном дворницком фартуке.
– Дедушка, ты уж домети остальное, я опять на работу опаздываю! – услышал Алмас её звонкой голос, и снова, как давешним вечером, она помахала ему рукой и скрылась среди деревьев.
Она-то скрылась, а Алмас остался с непонятным ощущением печали и счастья. Он по привычке извлёк заветный блокнот и начал писать, но скоро исчеркал всё и засмотрелся на колышущуюся листву, задумался. Потом решительно записал: «На мокрых ветвях парка, словно крупные светящиеся жемчужины, ожидали своего часа готовые взорваться почки. Она шла по аллее, мгновенно отражаясь в овальных лужах…»
…День в целом прошёл удачно. Конечно, его взгрели в деканате за несданную курсовую, но зато достался билет на концерт в консерваторию, не говоря уже о том, что его неожиданно обнадёжил разговор в журнале, куда он явился, полный решимости воевать за последний рассказ.
– Нас всерьёз интересуют именно рассказы, – произнёс редактор отдела, поигрывая красным карандашом, – но, должен сказать, наши писатели легкомысленно смотрят на этот, скажем прямо, ответственный жанр. Занимаются формальным поиском, чёрт знает чем! А ведь у нас, скажем прямо, богатые традиции. В целом ваш рассказ любопытен, но он ещё сыроват, придётся вам поработать, молодой человек!
Алмас весь взмокший прибежал в консерваторию, его как опоздавшего загнали на второй ярус. Отдышавшись, он стал разглядывать ряды.
«Ого! Уж не она ли? Белое платье, волосы… Она!» Сердце Алмаса дрогнуло, но раздались начальные звуки Девятой симфонии, и перед глазами, как цветные кинокадры, стали выпыхивать огненные языки будущего пожара, белые мотыльки закружились над рокочущими волнами океана, запечатлённые зигзаги молний, умиротворённая степь и шумящие рощи переменно являлись из далёкого небытия…
Музыка Сайдашева перенесла его в знакомые с детства тёмные заповедные чащи, в цветущие луга, где, извиваясь и плутая в высокой траве, журчат чистые родники; в каждом созвучии раскрывались влажные бутоны увядших некогда цветов; эхом отзываясь в памяти, били по прохладным днищам вёдер прозрачные струи, и нежно перезванивались серебряные чулпы деревенских девушек… И повсюду в этом прозрачном мире грезилась ему девушка-ромашка в своём белом платье, лёгкий ветер забрасывал ей на лицо прядь иссиня-чёрных волос…