Сухумовъ одѣлся и отправился на дворъ, чтобы покататься съ горы. Шелъ снѣгъ и его сметали съ ледяной горы, приготовляя ее для Сухумова. Сухумовъ тотчасъ-же выхватилъ у рабочаго метлу и самъ сталъ сметать снѣгъ.
— Устанете, баринъ, — сказалъ рабочій, улыбаясь и топчась валенками по снѣгу. — Позвольте мнѣ… Я живо…
— Это-то и надо, чтобы я усталъ, — отвѣчалъ Сухумовъ, продолжая разметать снѣгъ. — Устану — поѣмъ въ охотку…
Камердинеръ Поліевктъ вынесъ изъ дома санки и, держа ихъ въ, рукахъ, смотрѣлъ на работу барина.
— Вашъ дяденька, ихъ превосходительство, сенаторъ Петръ Матвѣичъ, дай имъ Богъ царство небесное, на токарномъ станкѣ работали для моціона-то и аппетита, — говорилъ Поліевктъ.
— А вѣдь это мысль! И хорошая мысль! — откликнулся Сухумовъ. — Только гдѣ здѣсь взять токарный станокъ?
— Господи, Боже мой! Да для здоровья-то не грѣхъ и изъ Петербурга выписать.
— Ну, пока выпишешь, пока онъ пріѣдетъ, можетъ быть, мы ужъ и сами будемъ собираться уѣзжать въ Петербургъ.
— А преосвященный Амфилохій, такъ тотъ, говорятъ, для моціона-то дрова кололъ и пилилъ ихъ вмѣстѣ съ своимъ служкой, — продолжалъ Поліевктъ.
— Вотъ это еще лучшая мысль. Дрова и пила найдутся. Это я попробую, завтра-же попробую.
Сухумовъ раза четыре скатился съ горы, но скатываться надоѣло и стало скучно. Кучеръ принесъ ему что-то такое завернутое въ газетную бумагу.
— Это что такое? — спросилъ Сухумовъ.
— А вотъ когда къ батюшкѣ изволили ѣздить вмѣстѣ съ докторомъ, такъ вчера положили въ сани — съ тѣхъ поръ и лежало въ саняхъ.
— Боже мой, да вѣдь это вино, — проговорилъ Сухумовъ, взглянувъ на камердинера, все еще стоявшаго на дворѣ. — Я захватилъ его для батюшки въ подарокъ, въ благодарность за принесенный имъ сотовый медъ и забылъ отдать. Такъ и забылъ передать.
— Прикажете, такъ можно послать, — сказалъ камердинеръ.
— Нѣтъ, такъ нельзя… Такъ будетъ неудобно… Получитъ онъ вдругъ мадеру — и удивится: не будетъ знать, почему это… Впрочемъ, можно записку написать и объяснить, — разсуждалъ Сухумовъ, но тутъ въ головѣ его мелькнуло миловидное личико Раисы и ему захотѣлось еще разъ увидать ее, для чего теперь и представлялся прекрасный случай. — Нѣтъ, я самъ свезу священнику вино, поѣду кататься и свезу, — прибавилъ онъ. — Даже сейчасъ поѣду прокатиться передъ завтракомъ и свезу.
И онъ тутъ-же отдалъ конюху приказъ заложить въ сани лошадь, радуясь, что есть возможность поѣздкой къ священнику заполнить все еще остающееся до завтрака время.
Сухумовъ выѣхалъ съ конюхомъ на облучкѣ. Опять на деревнѣ кланяющіяся дѣвушки съ ведрами на коромыслахъ, ребятишки съ салазками, дѣвочки-подростки съ маленькими сестренками и братишками за пазухами. Въ сѣняхъ священника, какъ и вчера, залаяла большая мохнатая собака и потомъ завиляла хвостомъ, когда Сухумовъ окликнулъ ее «Гусаромъ». Никто не показывался. Дверь изъ сѣней въ прихожую была не заперта. И въ прихожей никого не было. Войдя въ нее, Сухумовъ сталъ кашлять, чтобы дать о себѣ знать, но никто не выходилъ. Онъ снялъ съ себя калоши, пальто и вошелъ въ гостиную. Въ гостиной тоже никого не было, но въ отворенную дверь изъ гостиной въ столовую онъ увидалъ розовое ситцевое платье и затылокъ съ грузнымъ жгутомъ густой косы Раисы. Она сидѣла за обѣденнымъ столомъ и учила двухъ поповскихъ ребятишекъ читать. Одинъ изъ нихъ, запинаясь, читалъ что-то про волка, часто повторяя слово «волкъ», а другой, поменьше, слѣдилъ по книжкѣ. Тутъ-же за столомъ сидѣлъ и тесть отца Тиховздохова, какъ догадался Сухумовъ, древній, съ совсѣмъ облѣзшей головой, маленькій, со сморщеннымъ лицомъ священникъ, въ подрясникѣ изъ сѣраго солдатскаго сукна и раскладывалъ кости домино. Борода старика изъ сѣдой бѣлой превратилась ужъ въ желтую, на носу были круглые оловянные очки.
Заслыша шаги Сухумова, Раиса тотчасъ-же обернулась, поднялась со стула и стояла совсѣмъ смущенная.
XXIII
— Я желалъ-бы видѣть отца Рафаила, — началъ Сухумовъ, не входя въ столовую. — Онъ у себя?
— Отецъ Рафаилъ на урокѣ, въ училищѣ, но онъ скоро долженъ вернуться, — отвѣчала Раиса, закутывая грудь въ сѣрый пуховый платокъ, который былъ накинутъ у нея на плечи. — Вамъ неугодно-ли подождать?
— Видите… Я на минуту… Я ѣхалъ мимо… Мнѣ только передать кое-что… Передать и объяснить. Можетъ быть можно видѣть матушку?
— Тетю?.. Она дома… Но она… Она моетъ ребенка… Она не одѣта…
Раиса совсѣмъ сконфузилась и покраснѣла.
— Вы потрудитесь присѣсть… Я ей сейчасъ скажу… — прибавила она. — Да и дяденька отецъ Рафаилъ долженъ сейчасъ придти… Пожалуйста присядьте…