— Прекрасный источникъ. А что до легендъ о привидѣніяхъ, то легенды эти существуютъ вездѣ, повсюду и даже за границей, гдѣ есть старые деревенскіе барскіе дома или замки.
— Знаете, вѣдь и мы въ лавочкѣ слышали, — проговорила жена учителя Иванова. — И такъ слышали, что будто вы отъ этого-то съ перепугу и заболѣли.
— Не мели, Глашенька, вздора! — остановилъ ее учитель и сдѣлалъ ей строгіе глаза.
— Я и не говорю, что это вѣрно. Но я слышала, — не унималась жена.
— И я слышала, но я ничему этому не вѣрю! Я почти ничему не вѣрю, что фантастическое и не осязательное, — похвасталась учительница Хоботова, тряхнула стрижеными волосами и поправила свои очки.
Дабы перемѣнить ненравившійся ему разговоръ, Сухумовъ предложилъ заняться осмотромъ библіотеки и выбрать книги, для чего и повелъ гостей въ кабинетъ.
Кабинетъ былъ освѣщенъ, горѣлъ каминъ, но темныя стѣны и потолокъ стараго дуба, коричневые темные обои все-таки дѣлали его очень мрачнымъ.
— Богатая комната, — сказала жена учителя, осматривая кабинетъ. — А жутко какъ-то здѣсь… Вотъ, дай мнѣ Богъ знаетъ какія деньги — ни за что, кажется, не осталась-бы здѣсь ночевать. А ты, Ваня?
— Не мели, Глашенька, вздора.
— Да вѣдь и ты-бы не остался. Я знаю тебя… Знаю, какой ты храбрецъ. Ты вонъ въ хлѣвъ ночью боишься одинъ заглянуть. А здѣсь… Да, право, здѣсь такъ жутко, что если даже и не водятся привидѣнія, то они навѣрное покажутся, особливо женщинѣ.
— Удержи языкъ свой! — прошепталъ учитель Ивановъ и дернулъ жену за рукавъ.
Начали разбирать книги. Изъ русскихъ беллетристовъ нашлись Марлинскій, Гребенка, баронъ Брамбеусъ, Булгаринъ, Даль, изъ иностранныхъ, въ переводѣ на русскій языкъ — Евгеній Сю, Дюма-отецъ, Поль-де-Кокъ, Жоржъ-Зандъ, Вальтеръ Скоттъ.
Раиса была въ восторгѣ и шептала:
— Почитаемъ… Вотъ почитаемъ… Ухъ, на сколько времени тутъ хватитъ читать!
XXVIII
Наступилъ декабрь. Прошли три недѣли со дня прибытія изъ Петербурга Сухумова. Соблюдая предписанія доктора Кладбищенскаго и совсѣмъ не употребляя лѣкарствъ, Сухумовъ чувствовалъ, что онъ понемногу крѣпнетъ. Видѣнія и кошмары прекратились, сонъ сталъ спокойнѣе. Сухумовъ хоть и засыпалъ попрежнему при свѣтѣ лампы, которая горѣла у него всю ночь, но сталъ отсылать изъ своей спальни ночующаго у него на кушеткѣ Поліевкта, но тотъ отказывался слушаться, говоря:
— А вдругъ что-нибудь опять, храни Богъ, случится? Нѣтъ, лучше подождать. Вѣдь я вамъ, не мѣшаю.
— Что можетъ случиться? Что? — крикнулъ на него Сухумовъ.
— А вотъ, что прошлые-то разы? Всѣ говорятъ Леонидъ Платонычъ, всѣ въ одинъ голосъ, что здѣсь у насъ домъ безпокойный. И раньше такъ было и теперь… Вы вотъ панихидку-то обѣщались по сродственникамъ отслужить, чтобъ ихъ успокоить да и забыли, — говорилъ Поліевктъ.
— Въ воскресенье панихида будетъ отслужена. Учитель со школьниками нотные нумера разучиваетъ — вотъ на этомъ и остановилось дѣло:
— Ну, вотъ послѣ панихидки я и уйду. Послѣ панихидки будетъ спокойнѣе. А здѣсь въ домѣ непремѣнно надо молебенъ отслужить съ водосвятіемъ и все окропить водой.
Сухумовъ махнулъ рукой и не сталъ возражать. А мысли о прибавленіи молебна къ панихидѣ ему даже понравились. Въ головѣ его мелькнула мысль, что вмѣстѣ со священникомъ онъ можетъ пригласить на молебенъ и Раису, а для приличія и матушку-попадью и устроить завтракъ, какъ-бы для новоселья.
«Вѣдь это такъ естественно… — разсуждалъ онъ. — Я поселюсь здѣсь на довольно долгое время… Вездѣ въ подобныхъ случаяхъ служатъ молебны. Домъ столько времени пустовалъ. Пусть священникъ отслужитъ молебенъ и окропитъ домъ, Въ самомъ дѣлѣ, надо-же вѣдь и причту дать доходъ. Причтъ здѣсь бѣдный… Священникъ все жалуется на нужду… А главное — Раиса».
Сухумовъ вспомнилъ, что во время посѣщенія его Раисой вмѣстѣ съ учителемъ Ивановымъ и учительницей Хоботовой онъ не имѣлъ и десяти минутъ, чтобы поговорятъ съ Раисой наединѣ, чтобы хоть сколько-нибудь узнать ее и познакомиться съ ея кругозоромъ. Только что онъ удалялся съ ней отдѣльно въ какой-нибудь уголокъ и начиналъ перебрасываться словами, тотчасъ-же къ нимъ подскакивала Хоботова и тарантила, то плачась на земство, то разсказывая о себѣ, что она внѣ предразсудковъ. За чаемъ и за ужиномъ тоже нельзя было говорить съ Раисой отдѣльно, такъ какъ всѣ сидѣли вокругъ стола.
И тутъ Сухумову припомнилось одно ея восклицаніе передъ ужиномъ, когда она вошла въ столовую, освѣщенную большой лампой и двумя высокими канделябрами, каждая о семи свѣчахъ: