Но вернемся к стану. Вечером у огня, горевшего возле стана, нам приходилось слышать не только хвастливые речи дедушки Степана. Часто в разговор вступал и хозяин стана Миша Знаш. Хвастаться породистым быком и чистокровным жеребцом Знашу было не с руки: ничего такого в его хозяйстве никогда не водилось. Зато он знался с чертями, о чем он подолгу любил глаголать. К россказням Миши взрослые относились с недоверием и насмешкой, считая его пустомелей. Зато нас, детей, когда Знаш начинал «врать», от костра не отгонишь, из его речей мы старались не пропустить ни слова.
С чертями Миша Знаш спознался через колдовку Видинеиху. Когда подошло время и колдовка запомирала, к ней в избенку на краю деревни никто не смел наведаться, опасаясь нечистой силы. Даже родня и та обегала стороной ее избенку. Так и лежала старуха одна, терзаясь от болей, так как черти перед смертью ее мучили и донимали. Слыша старушечьи вопли, Миша Знаш, по натуре смелый, потуже надвинул на всякий случай на голову шапку и отправился к Видинеихе. Сел возле кровати, на которой она помирала, и спросил: чево ей надоть? А колдовке много ли надо было перед смертью, лишь воды в кружке. Подал Миша Видинеихе воды, старуха утолять жажду не стала: не требовалась для ее нутра вода, у нее другое было на уме. Чтобы не мучили ее черти за то, что она после себя на деревне ни одного чертячьего знатца не оставляет, она набрала в рот воды и через сито брызнула на Мишу. И, загоготав по-лешачьи, сказала: теперь ты, Миша, сказала, с нечистой силой спознаешься! — и померла.
Страшно и жутко слушать Мишу Знаша. Костер горит, сушняк полыхает с треском, на пятачке возле стана светло. Козлобородый чертячий знатец на обрубке дерева посиживает, насмаливает самосад, свертывая из газеты цигарку за цигаркой, свет от огня на его морщинистых щеках играет, в глазах блеск мутный, недобрый. Речь бубнящая. Так и хочется ушмыгнуть в стан, забиться в угол в солому, уснуть, чтобы не представлять себе ни умирающей Видинеихи, ни чертей, но такое мне не по силам. Жутко слушать Мишу, но и не в силах я не слушать его.
Миша спознался с чертями, теперь ему в иную пору подшутить над людьми любо. Жил Сенька Карнаухай, промысловик. Приходит к нему раз Миша и просит бабок — сыграть на площади. А Сенька пожадовал, не дал. Тогда Знаш рассердился и наслал на него лесовика. Пошел Сенька в тайгу на промысел, а лесовик, обернувшись птичкой, за ним полетел. Куда Сенька идет, туда и птичка-черт за ним летит. Да еще свистит. И днем свистит, и ночью свистит. На Сеньку страх накатил, бросился он бежать из тайги — заблудился. Чуть не замерз, с голоду чуть не умер. Вот как обидеть хорошего человека! Нельзя жалеть для Миши Знаша ничего — ни бабок, ни хлебушка, ни чего-либо другого.
А то еще подстроил Миша Знаш злую шутку над Игнашкой Супоневым, который не подал ему водки. Ехал из города Супонев и доехал бы благополучно. Но поскольку он водки пожалел для Миши Знаша, то пришлось ему в болоте тонуть...
Впрочем, таких рассказов от Миши я слышал много, приводить их все нет смысла...
Подступила страда. Близ стана еще в прошлом году на колхозной пустошке дедушка Степан посеял загон озимой ржи. Рожь перезимовала и выросла. Рядом с загоном дедушки выколосился и маленький участочек пшеницы, посеянный с весны матерью. Теперь и рожь, и пшеницу требовалось убрать и обмолотить. Вооруженные серпами, взрослые принялись за дело. Стебель по стеблю, горсть по горсти — на сжатую ниву один по одному укладывались, как пьяные мужики, толстые, подпоясанные травяными вязками снопы. К вечеру из снопов вырастали суслоны, похожие на старух в широкополых войлочных шляпах.
С началом страды и в колхозе сделалось много работы. На стан к нам приехал вершный бригадир и позвал Мишу Знаша, как колхозника, на работу. Но Знаш до работы не охотник, он притворился хворым, он лежал на соломе и стонал и жаловался на поясницу, которую чем-то, как он говорил, ему прострелило. Бригадир уехал ни с чем, а Миша, дождавшись, когда стихнет вдали топот конских копыт, стал смеяться; сказал: уметь надо жить. Вскоре он уснул на соломе, из стана слышался его храп.
Вечером Миша Знаш сидел у огня и, по своему обыкновению, врал. С важным и таинственным видом он сообщил дедушке Степану: на деревне до сего времени был один чертячий знатец, это он, Знаш. А теперь появился еще один.
— Кто такой? — поинтересовался дедушка Степан.
Миша Знаш помолчал и доверительным шепотом ответил:
— Колхозный председатель, вот кто...