Майя встала, сделала несколько шагов.
- Можно остаться? – робко спросила она, выглядывая в окно. – Такой туман там. Знаешь, мне в последнее время мерещится, что за мной кто-то ходит.
- Оставайся, - разрешил Халле.
- Я мешаю тебе? Если можно, я бы устроилась тут, на диване.
У нее были глаза уличной собачонки, привязавшейся к человеку и решившей во что бы то ни стало сделать его своим хозяином. А еще она сейчас была красивой – отсвет камина сглаживал все неровности, а достоинства выделял. Пухлые яркие губы, высокие скулы, густая пушистая челка…
В самом деле, почему бы и нет. До Магнуса идти через полгорода, потом возвращаться – нет, Халле не способен на такой подвиг, как ее провожать.
И не успел сообразить, а одна рука оказалась у нее на талии, другая на лопатках, а сама она близко-близко, и еще подалась вперед.
Все оказалось так просто, словно не в первый раз. У ее губ был привкус кофе и карамели.
Она спала на диване, подогнув одну ногу к груди, словно отталкивалась в прыжке. Клетчатый плед выглядел не одеялом, а плащом каких-то горских племен. И улыбалась она довольно, а Халле сидел рядом, поглядывая то на огонь, то на девочку; порою напоминал себе, что надо идти работать, но тут впервые было уютней, чем за монитором или в мастерской.
«И что ты с ней будешь делать?» - порой вопрошал внутренний голос. «Уж лучше кошку себе заведи».
«А пошел ты», - лениво отвечал ему Халле.
Ясно было, что сейчас он мог бы лечь к Майе, изучить тепло и мягкость ее тела, все потайные изгибы, сейчас закрытые одеждой и пледом, и она бы все приняла, и точно так же было ясно, что сама она об этом и не подозревает. У нее действительно наивность и доверчивость кошки, и настырность оттуда же. Но ему в общем-то было достаточно просто сидеть рядом и даже не особо смотреть на спящую.
…А нравился ли ему кто-то среди одноклассниц? Не так, что «хорошая девчонка», а больше? Иные, он знал, умудряются начать влюбляться еще лет в десять, но он сам вроде бы никогда… или снова, и тут проклятая авария выбила из головы что-то помимо приятельства? Было ли влечение к кому-то? А ведь могло бы, могло… неужели никто, никогда? Он вообще нормальный?
…А явилась потеряшка, от которой одни хлопоты, и с легкостью влезает везде без мыла. И он почти даже смирился.
**
Майя
Магнус встретил меня без упреков - верно, ему успели рассказать, где я ночевала. А почему нет, меня мог заметить кто-нибудь из горожан, если не вечером, то утром наверняка. Ох как мне было стыдно! Я пробормотала что-то невнятное, а Магнус покивал головой и позвал завтракать, и все было таким домашним, и запах оладий, и мяты, и тепло из кухни. И тут я совсем по-дурацки разревелась, уткнулась ему в вязаный жилет.
- Ну прости пожалуйста! Я думала, что уеду...
- Теперь не думаешь?
- Нет, это было с моей стороны так бессовестно, глупо и вообще...
- Так, значит... - Магнус помолчал, погладил меня по голове, отстранил и всмотрелся в глаза. Чем-то он был озабочен, и сейчас сильнее, чем увидев меня на пороге.
- Если я... если навязываюсь, то я поселюсь где-нибудь, - забормотала я. Вдруг он рад был спровадить меня?
- Да придумала тоже, найденочка, ты мне как дочь, или как внучка, - он словно прочел мои мысли. - Своих-то нет... Ну, пойдем, пойдем уже за стол, все остыло давно. И чай пей, а то сипишь, наверняка простыла.
Тут я наконец поняла, какого сваляла дурака – или дуру. И я, захлебываясь слезами, соплями и чаем, начала ему все рассказывать. Почти все - про поцелуй я бы и здешним часам с кукушкой не рассказала.
Нет, Магнус, как обычно, выслушал, покивал, поставил тарелку с оладьями, пышными, политыми сгущенным молоком; но мне кусок в горло не лез. Магнус-то никому не расскажет, но что обо мне теперь думает Халле… Вчера я на его диване спала так спокойно, а сейчас губы горели, страшно было отхлебнуть чая.
Он решит, я отказалась ехать - из-за него. Пусть я ничего не сказала прямо, хватило ума промолчать, но все равно всплывет так или иначе. Если он пока ничего не понял, все равно увидел меня с такой стороны...
Глупая, навязчивая… доступная. Плакать хотелось, вспоминая, как он меня провожал, как открыл дверь и постоял на крыльце, пока я уходила аллеей.
Я-то ему не нужна, он показывал всегда, всем своим видом, держа на расстоянии. А я вела себя как ребенок, который увлекся стеклянным шаром с домиками и фигурками внутри и упорно пытается расколотить стекло, чтобы добраться до этих фигурок.
Что он мне, в самом деле? Вот близняшки меня полюбили, и Лейв, и другие, а этот лишь терпит. И что мне за дело до его бесконечных нарисованных лабиринтов, абстрактных мозаичных роз и отстраненного вежливого сочувствия?