— Госпожа! Вы бы могли поручить это дело мне или швеям из города! Зачем вам браться за иглу, если это не ваше платье? — воскликнула Лили, когда я пришла в комнату для шитья с огромным плащом Виктора в руках.
Всемогущий Алдир, каким же огромным был этот мужчина! Я бы, наверное, могла закрутиться в его плащ в три оборота, да еще и для Лили бы место осталось.
— Не говори глупостей, Лили. Кому, как не мне заниматься плащом моего мужа? — осадила я свою служанку, поправляя шерстяной платок на плечах и усаживаясь к окну. Погода для шитья сегодня была хорошая. Безветренная, сухая, хоть и с легким морозцем. — Лучше принеси горячих камней для грелок, и будем начинать работать. Тут только кажется, что дыра небольшая, а стежок потребуется минимум в десять дюймов…
Пока мы с Лили возились с плащом Виктора, я могла краем глаза наблюдать за тем, что творилось во дворе замка. Из стороны в сторону сновали мужчины. Нанятые плотники стучали молотками, собирая части крепкой конструкции, дружинники помогали таскать материалы. По приказу барона помост должен возвышаться не менее, чем на пять футов над землей, и выдержать не только виселицу и Легера, но и самого барона, его зама, королевского приказчика и еще пару бойцов. То есть конструкция должна быть крепкой и надежной.
Я все еще не совсем понимала, зачем такие сложности, если казнокрада можно было вздернуть просто на воротах замка, как это всегда делалось с преступниками, осужденными на смерть. Но такова была воля моего мужа, так что перечить решению барона я не стала. Если он считает, что Легер достоин целого помоста, то так тому и быть.
Демонстрация наказания — важная часть законности. Каждый житель должен знать, что если преступить закон, то кара неминуема. И пусть большинство преступлений согласно законнику королевства Халдон, утвержденному еще дедом короля Эдуарда, наказывалось материально, были и так называемые непростительные или тяжкие преступления. И искупить их можно было только собственной жизнью. В их числе были смертоубийство, в том числе и тяжкие побои жен и детей, которые привели к их смерти, разбой, грабеж, поджоги в любом виде и, как ни странно, казнокрадство. Все прочие конфликты обычно решались путем присуждения выплат и, максимум, плетьми или розгами виновнику.
Всего в законнике королевства было чуть больше пяти дюжин статей, которые описывали различные преступления и предположительные размеры выплат или наказания. Например, за кражу кур назначалась выплата в стоимость самой птицы плюс две серебряные монеты хозяину, а вору предписывалось еще и всыпать плетей, не менее пяти ударов. Пьяная драка или дебош подразумевали трехкратное покрытие ущерба, понесенного в ходе буйства виновного. А, к примеру, вопросы прилюдного оскорбления или клеветы решались на усмотрение лорда — от устных извинений до компенсации серебром.
Но нигде в законнике не говорилось, как именно должны исполняться наказания. Взыматься деньги сразу или давать в рассрочку, выписывать плетей на конюшне или же на площади, под улюлюканье толпы. Единственное, чего точно не позволял свод законов Халдона — увечить людей, как это было принято во Фрамии или Витезии. Там ворам вместо плетей или петли рубили руки и кололи глаза, что в северном королевстве считалось изуверством и не приветствовалось.
За долгие жизни я поняла, почему в нашем королевстве законы были мягче, чем на юге, и все сводилось к денежной компенсации.
Халдонцы были менее плодовиты, чем те же фрамийцы. Причин было много, но основное заключалось в том, что земли в Халдоне были не столь плодородны, зимы — холоднее, а болезней, которые косили малолетних детей — было больше. В итоге на крестьянскую семью если и было в среднем по четыре-пять отроков, то это большая удача, а мастеровые и горожане и вовсе плодились менее охотно. Нет, многие женщины рожали едва ли не ежегодно, если на то была воля Алдира, но вот до половозрелости доживал хорошо, если один ребенок из трех.
В таких условиях если еще и увечить за серьезные проступки вместо денежной компенсации, то за пару поколений половина королевства превратится в одноруких и одноглазых калек.
Тем же вечером спалось мне тревожно. Может, дело было в том, что волнение, которое испытывал барон, ворочаясь и кряхтя во сне, передалось и мне, а может и потому, что я никогда не любила такие вещи.