Глава 19
Эрен
Когда отряд моего супруга скрылся за лесом, я смогла вздохнуть спокойно.
То, что я не сказала мужу о своих изысканиях касательно закупок охотников, тревожило меня до самого его отбытия. Я очень хотела обсудить этот вопрос с Виктором, дать ему пару дельных советов или выслушать, что думает на этот счет сам барон, но так и не нашла в себе силы этого сделать.
Тот хрупкий мир, которого мы достигли в ночь, когда я вломилась в лабораторию, оказался для меня ценнее любых вопросов надела. Я и представить себе не могла, как для меня было важно ласковое отношение ко мне со стороны этого мужчины, и какой холод сковал моё сердце, когда он был не в духе.
Нет, это не было трусливое замирание в ожидании вспышки гнева или пощечины, как когда мы только поженились, и я еще не знала Виктора Гросса. Печаль, которая накатила на меня из-за изменений в поведении барона, была намного глубже и намного мучительнее, чем любые побои, которые я испытывала на протяжении всех девяти своих жизней. А резкое слово ощущалось хуже любых грязных оскорблений, которые когда-либо отпускали в мою сторону.
Но и не поделиться своими мыслями я не могла. Так что вместо прямого разговора я трусливо, словно мелкая воровка, уложила листы с записями в стопку чистой бумаги, зная, что обнаружит их Виктор, когда будет уже очень далеко от Херцкальта.
Как он отреагирует на мое самоуправство? Даже если барон Гросс и разгневается, его злость поутихнет к моменту возвращения в замок, да и я была уверена, что польза от расчетов, которые я сделала после самостоятельной сверки учетных книг, поможет ему в переговорах.
Мой муж планировал измену, и я всецело его в этом поддерживала.
Торговля — самые мощные кандалы, самый лучший способ сохранения мира. Основная проблема пограничных стычек была не в том, что северным соседям был ненавистен народ Халдона, ненавистна вера в Алдира — они были последователями культа Хильмены — или ненавистен сам факт соседства.
Северные варвары устраивали набеги ради разграбления. Даже рабов в плен не брали — как это делали во время войн все прочие народы. Ведь их было просто нечем прокормить. Варвары севера жили скотоводством, рыбалкой и охотой, а все пригодные для сельского хозяйства земли уже были заняты Халдоном, Лютедоном или Шебаром.
И если моему мужу удастся купить безопасность и процветание Херцкальта за хлеб, причем за хлеб не в качестве дани, а через меновую торговлю, это будет огромным достижением.
Пусть за него король Эдуард может приказать снять голову с плеч.
Мне казалось, что я достаточно хорошо изучила Виктора Гросса за эти месяцы и теперь была просто уверена в том, что он выберет этот самый рисковый, но при этом самый эффективный способ улучшить положение своих земель.
Но главное, чтобы он вернулся живым. Ведь никогда не знаешь, что может случиться в северных лесах, куда он направился.
— Миледи, вы так задумчивы… — Лили укрыла мои плечи плащом, ведь уже вечерело, и в приоткрытые ставни стал задувать морозный ветер.
Я же продолжала сидеть с шитьем в руках, но моя игла давно перестала двигаться. Я только смотрела куда-то за горизонт, размышляя о прошлом, настоящем и будущем.
— Вы будете ужинать? Приказать накрыть на стол? — спросила служанка.
Я повела плечом, пытаясь сбросить накатившую тоску и оцепенение.
— Принеси просто хлеба, сыра и вина. Я перекушу здесь, — ответила я.
Коротко поклонившись, Лили исчезла в коридоре, я же попыталась хотя бы закончить последний стежок.
Есть не хотелось, во всяком случае, не за пустым столом. Когда барон убыл в Атриталь, чтобы доказать вину бывшего бургомистра Легера, мне не было столь тревожно. Наверное, потому что исходя из моего обширного жизненного опыта, я понимала, что эта история не может разрешиться как-то плачевно. Сейчас же все было крайне неопределенно, крайне запутанно и сложно.
Что скажут охотники?
Как отреагируют варвары?
Не грозит ли моему мужу опасность?
Я из всех сил старалась не делать этого, но мои воспоминания все возвращались и возвращались к моей первой и второй жизням. Я вспоминала то чувство, что жгло в груди, вспоминала руки, нежно касающиеся моей шеи и плеч, скользящие по бедрам пальцы и горячее дыхание над ухом. Я вспоминала все это и сравнивала. С широкой спиной барона, которую я наблюдала каждую ночь в нашей постели, с его волевым взглядом и острым профилем, с его черной бородой, которая у столичных повес вызвала бы только хохот и отвращение. Сравнивала, и понимала, что последнее сейчас вызывает во мне намного больше душевного трепета, чем все тревоги и переживания прошлых жизней. Образ Виктора Гросса в черном доспехе верхом на коне, за столом со странным железным пером для письма в руке или вовсе, выходящего из-за ширмы в одной лишь льняной простыни на бедрах — все это было намного ярче воспоминаний, которые, казалось, будут мучать меня целую вечность. Память о моей первой, истинной жизни, отпечаталась в моей душе каленым железом, и все последующие перерождения я тащила этот груз, этот невыносимый груз наивных заблуждений, безобразных страстей и бесполезных сожалений.