Той же ночью, лежа в пустой постели, я размышляла над словами Петера. Нет, ни один разговор не мог дать ответов на терзающие меня вопросы, но впервые в моей груди появилось чувство, отдаленно напоминающее надежду.
Возможно, все эти годы я спрашивала не о том. Сперва главный вопрос моих жизней заключался в том, зачем я перерождаюсь, а уже после — почему не могу упокоиться во тьме смерти. Но сейчас в моей душе появился другой вопрос, который одновременно и страшил меня, и давал надежду на обретение нового пути.
Звучал он до боли просто и незамысловато, и от этого становился еще сложнее в своем осознании.
Ведь как и сказал Петер, Алдир дарует нам радость с каждым восходом солнца, и обещает наступление нового дня с каждым его закатом. Это непреложный ход вещей, который невозможно оспорить и невозможно отрицать, только если ты не безумец.
Так не безумна ли была я в поисках сокрытых смыслов или смерти, вместо того, чтобы смотреть на то, как пламенеющий диск восходящего солнца поднимается из-за горизонта?
Как мне вновь ощутить радость приходящего дня, дабы оставить позади сковывающий сердце холод сожалений? Как снова начать жить вместо того, чтобы продолжать существовать? Ведь теперь я точно знала, что прошлые терзания более не властны надо мной. Моя душа была открыта для новых чувств и переживаний, но я слишком боялась признаться в этом самой себе.
Но этот рассвет мне все же придется встретить, противиться этому чувству будет так же нелепо, как противиться силе восходящего солнца. Ведь наступление нового дня моей жизни неизбежно. Как бы темна и холодна не была предшествующая этому рассвету ночь.
Глава 20
Виктор
Прибыли мы в поселение вольных охотников после полудня следующего дня.
Едва наш вооруженный отряд показался из-за поворота, жители поселка тут же засуетились. Присмотревшись, я понял, что мужчин в поселении почти не было: между косыми избами бегали малолетние дети и женщины, а все мужчины и подростки, видимо, были сейчас на промысле.
Первыми в поселок зашли как раз торговцы — они же и объяснили встревоженным жителям что происходит и почему вместе с ними пришли вооруженные люди, и кто мы вообще такие.
Дружинников, да и тем более целого барона, тут не ждали. О чем мне сразу же заявила одна из жительниц:
— Мы тут по королевской грамоте стоим! — громогласно объявила женщина в сером тулупе из заячьих шкур. — И поборами заниматься вам не дозволим! Так и знайте!
— Чего орешь, — рыкнул на нее Ларс, спрыгивая на землю. — Что с вас взять, нищих. Тулуп твой? Не верещи так, по делу мы прибыли! И давай, кланяйся живо, перед тобой целый барон Херцкальта!
Подкрепляя свои слова делом, мой зам сделал шаг вперед и потянулся к плечу женщины, но она только ловко увернулась от его ладони, отпрыгнув назад.
— Перед мытарем королевским кланяться буду! Или другим королевским человеком! А барону тут власти нет! — опять закричала женщина.
Обстановка внезапно стала накаляться. Мои парни, которые еще пять минут назад лениво подшучивали друг над другом и обсуждали, чем займутся, когда вернутся в Херцкальт, сейчас выглядели напряженно и даже зло. Мы все вместе гнили по северным лесам, я заслуженно, по их мнению, получил титул и надел, в Херцкальте меня либо уважали, либо боялись. Либо все вместе взятое. Да и даже королевский стряпчий, который оформлял дело Легера, передо мной склонял голову, ведь я был аристократом.
— Барон Гросс королём назначен лордом надела и был, дура! — крикнул Ларс, уже готовясь применить силу по полной программе.
— Ларс, — осадил я своего помощника. — Мы приехали со старшими говорить о делах, а не баб бить. Успокойся.
Мой заместитель только дернул плечом, но отступил. Женщина же, которая, очевидно, была сейчас в поселении за старшую, дерзко выступила вперед и смотрела на меня снизу вверх, ни капли не смущаясь такого положения.
— И о чем вам говорить вздумалось, милорд? — спросила она.
Я тяжело вздохнул и оглянулся на своих парней. Нет, она очевидно договорится. Если мне на эти выкрутасы было плевать, то уж по реакции моих бойцов было четко видно, что они уже на взводе. И никакая королевская грамота с разрешением на промысел эту грубиянку не убережет. Ее сейчас скрутят и как минимум отметелят, да так, что встать потом несколько дней не сможет. И я ничего с этим поделать не смогу, ведь если вмешаюсь, проявлю нетипичную для Виктора Гросса слабость. Ведь внутри своего отряда я бил в морду и за меньшее неуважение, это знал каждый, а половина — испытала на себе.