Однажды утром, когда мы подъехали к берегу, Сирири взял топор, чтобы вырубать мед из ульев диких пчел, а я отправился искать дичь. Дождь шумно барабанил по листве деревьев, и это было все равно что охотиться среди дымовой завесы. Я не мог услышать ни крика, ни движения своей жертвы, а она не могла услышать меня. По этой причине я упустил тапира — ценнейшую добычу, которую можно было бы принести в деревню.
Как-то раз я до полночи прождал его, вися в гамаке между ветвями в сорока футах от земли. Совершенно случайно — так встречаются два корабля в тумане — я увидел его огромную тень, двигавшуюся среди других теней в двадцати ярдах от меня. Лишь когда она исчезла за серой завесой дождя, я выстрелил в отчаянной надежде перебить зверю сухожилия задних лап, но промахнулся. Позже Сирири наткнулся на стаю индеек. Птицы закричали, заметались, и в поднявшемся переполохе Сирири подстрелил двух, а я шестерых индеек. Распределив их между жителями деревни, мы на время решили проблему питания.
Журуна поправлялись, и хлопоты доставляли нам теперь в основном кайяби. Они недолюбливали журуна и были недовольны тем, что их не отпускают назад в их деревню. Не имея ни малейшего представления о том, как распространяется зараза, они никак не могли взять в толк, зачем их принуждают оставаться здесь. Лишь благодаря многолетней дружбе с ними Клаудио мог заставить их делать то, что они считали бессмысленным и неприятным.
Вначале необходимо было заставить больных с высокой температурой лежать в гамаках и беречься от простуды, а не ходить в ливень на охоту и рыбную ловлю. Но после того как индейцы привыкли к мысли о том, что они больны, ничто не могло заставить их обслуживать себя. Лежа по двое в сдвоенных гамаках, они преспокойно искали клещей в голове друг у друга. С обоих концов из-под одеяла торчали их головы, создавая впечатление, будто в этой индейской хижине стоят причудливые паровые ванны, на двоих. Несколько человек уже выздоравливало, но пищу по-прежнему приходилось готовить нам. Механик Жорже ежедневно три-четыре часа толок кукурузу, превращая ее в мелкую пыль, которую варили в воде. Получалась безвкусная, но съедобная каша. Кайяби не вызывались помочь нам, а приказывать им сделать что-либо было бы нецелесообразно.
Клаудио сказал мне, что эпидемии производят большие опустошения в Шингу, так как приходится бороться не только с болезнью, но и с больными. Если за больным индейцем не присматривать, он не будет лежать спокойно, принимать пищу и, стоит только отвернуться, непременно выплюнет лекарство. Лишь уколы, которые болезненны, связаны с хлопотным процессом стерилизации и сложны сами по себе, внушают индейцам уважение как магическое средство, интересное и в то же время всесильное. Тем не менее все мы чувствовали, как их недовольство волною разливалось, по грязному полу хижины, перехлестывало через ящики, кружило вокруг гамаков и плескалось вокруг нас. Больные кайяби тосковали по дому и, не желая понимать, что мы стараемся для их же пользы, оказывали ребяческое неповиновение своим нянькам.
Это начало раздражать даже Клаудио.
— Вылезай из гамака, — сказал он как-то утром одному из воинов, — если ты был болен несколько дней назад, то еще не значит, что теперь ты не можешь встать и сделать два шага, чтобы взять еду. Сын мой кайяби, неужели ты думаешь, что я все время буду кормить тебя, как мать? — и, повернувшись к нам, воскликнул — Народ мой! О мой народ! Наказание мне с вами!
Где-нибудь в другом месте слова эти прозвучали бы напыщенно, но только не в этой хижине. Здесь недовольство индейцев сочилось, как ядовитый газ, через бездну непонимания, которая пролегала между двумя цивилизациями. Клаудио поступал подобно Флоренсу Найтингейлу, и я бы понял индейцев, если бы он напустил на себя святость и непоколебимую убежденность в божественной правоте своих поступков. Мы всегда благодарны милосердным людям, но в глубине души, под лоском христианства и цивилизации, ненавидим их святость. Однако этот толстяк в грязной, висящей мешком одежде на фоне всего этого убожества производил такое безотрадное впечатление! Он не питал никаких иллюзий и знал, что если и спасет сейчас индейцу жизнь, то через несколько лет индеец все равно погибнет от последствий его же Деятельности. Он не просил ни признания, ни даже помощи… Я не мог бы его ненавидеть. Но, быть может, индейцы смотрели на все иначе. Раньше гордый индеец считал себя властелином леса; теперь он был обязан жизнью чужестранцу. Горько было сознавать это.
Мы со своей стороны хранили молчание, окунувшись в атмосферу безысходности. Мы знали, что нашими стараниями кайяби скорее всего выживут, но это было все равно что выхаживать человека, который совершил попытку к самоубийству и намерен повторить ее, как только поправится. Недовольство и непонимание со стороны индейцев имели гораздо более глубокие причины, чем болезнь. Тут перед нами во всей полноте вырисовывалась проблема вымирания индейской расы. Мы старались помочь им, как могли, и знали, что усилия наши почти наверняка напрасны. Словно врачи в больнице для зачумленных, мы строго выполняли свои обязанности. Это была скучная жизнь. Работа и каменные лица. Сердитые молодые люди и горячие тирады — это возможно только там, где есть надежда.
Через несколько дней эпидемия почти прекратилась, и Клаудио решил на следующее утро обозначить где-нибудь на песчаном берегу в районе основного лагеря посадочную дорожку. Остальные должны были подождать еще день, а потом идти в Диауарум и сообщить летчику о перемене в наших планах.
Вечером, перед тем как расстаться, я принес из джунглей несколько птиц.
— Одну из них, — сказал я, — я убил специально для вас, Клаудио. Возьмите ее на дорогу.
Я глубоко уважал и любил Клаудио за его благородную деятельность по спасению индейцев. Это был один из тех пустяков, которыми я мог помочь ему.
— Нет, Адриано, нет. Оставьте ее себе. Она нужна вам самим.
— Бог с вами, Клаудио! Вы же не можете уйти на несколько дней в джунгли без пищи. Что вы будете есть в пути?
Глупо было говорить это.
— Пища? А зачем мне пища? Пища есть и в лесу. Со мной пойдут два индейца. Они будут Ловить рыбу, а у меня есть револьвер. Бах! — и готово. Как-то раз я шел по лесу двадцать восемь суток, имея при себе лишь ружье. В пути нам часто не хватало еды. Только у Жозе (это был другой Жозе, не тот, что участвовал в нашей экспедиции) не кружилась от голода голова. Все остальные не выдержали. Людям со мной очень трудно. Во время дождя обычно тошнит. Каждый тащит на плечах по шестьдесят фунтов поклажи по тропе к тому месту, где идет рубка. Никаких обедов, и все время дожди. Боже! Какие это были дожди! Дождь идет всю ночь, а укрыться негде. Соорудить хижину из бамбуковых листьев нет времени. А потом работа натощак в грязи. Люди умирали. Одного мучили ужасные боли в желудке, и, прежде чем мы успели достать в лагере лекарства, он скончался. Ты живешь ужасной жизнью, и у тебя нет никакого идеала, который поддерживает тебя, как на войне. Во время дождей самолеты не могут приземляться, и продукты сбрасывают на парашютах. Но мне это не нравится. Военная авиация не бакалейный магазин. Часто бывало так, что только трое оставались на рубке, а четверо отправлялись на охоту. Охотились целый день. Люди говорили, что голод мешает им работать. По утрам им нужен кофе, иначе они падают от головокружения. Посмотри на Клементи. Это, наверное, самый крепкий из всех, кто у меня есть, но стоит ему два дня не поесть — и он никуда не годится. Все люди разные, и надо знать сильные и слабые стороны каждого. Мне, например, пища не нужна. Я могу по нескольку дней обходиться без нее.
Маленький, бледный, одутловатый человек продолжал свой рассказ, и я подумал, что его необычайная выдержка — должно быть, в какой-то степени результат гордости за самого себя. Хотя Клаудио и скромный человек, с ним следует обходиться очень тактично, чтобы не задеть ту основу, на которой покоится эта выдержка.