Когда Хутуни вернулся в свой дом, Урава собралась и отправилась к своему племени. Он вышел утром из селения, увидел пустое место там, где стоял их шатер, и упал без чувств.
Он заболел, едва не лишился рассудка. Отец испугался, что он совсем умрет, и в скором времени женил его на девушке из другого селения, но Хутуни даже не разговаривал с ней.
А может быть, это был не Хутуни, а другой человек.
Дальше говорят, что родители женили его на девушке из их племени, и когда Урава услышала об этом, сказала: "Я из-за него отказывала всем, а теперь не стану". И вышла замуж. А он к той девушке и не прикоснулся.
Как-то Хутуни привел верблюдицу в Удж на продажу. Ее купил человек и сказал: "Приди за деньгами завтра в дом такого-то". Хутуни пришел, а там Урава. Тогда Хутуни воскликнул: "Зачем тебе две мои верблюдицы?" - и убежал. А еще говорят, он повернулся и ушел, ничего не сказав. А Урава сказала мужу: "Что ты наделал? Это ведь Хутуни". Муж догнал его и предложил, чтобы сама Урава выбрала между ними, и поклялся, что даст ей развод. Он был уверен, что она ненавидит Хутуни и не выберет его. А она все-таки выбрала Хутуни.
Пока они пережидали время очищения, Урава умерла. Он пришел на ее могилу и вскоре там же умер.
А еще говорят, что он умер, потому что увидел мужа Уравы в рубахе, на которой был точно такой же след от ее ладони, как у него, когда Урава пыталась его удержать. Оттого и умер.
Вот их история, рассказанная в точности так, как я сам ее слышал от надежных людей, заслуживающих доверия.
О ночном разговоре
Постель им приготовили в той же просторной комнате, поверх ковров настелили гладкой ткани, пахнущей курениями, нанесли подушек разной толщины и размера, и длинных, и круглых, и так ловко скроенных и набитых, что их длинные углы выступали тугими рожками. У постелей поставили знаменитые здешние кувшины, в которых сохраняется вода свежей и прохладной. Стенки их были покрыты бисерными каплями воды.
- Сможешь ты тут спать? - спросил Тахина Дэнеш.
- Я боялся, что ты и совсем в дом войти не сможешь... - сказал Эртхиа. - Что вспыхнет все, как тот тамариск.
- Я и сам не всегда знаю, смогу ли, - ответил, озабоченно хмурясь, Тахин. - Неживых вещей я могу касаться, им ведь не больно. Только должен быть спокойным, очень спокойным. И ты меня сейчас не спрашивай, почему я к дарне не прикоснусь.
- Не спрошу, - пообещал Эртхиа.
- Здесь стены глиняные, гореть, кроме ковров и подушек, нечему. Если что, водой залить можно. Зальете? - не подымая глаз, уточнил Тахин. Эртхиа потянулся прикоснуться к нему рукой, но над плечом задержал руку и, почувствовав жар, в растерянности руку убрал. Тахин улыбнулся ему.
- Лучше будем спать, - и сам первым осторожно вытянулся на простыне, поближе к стене, подальше от кувшина.
Слышно было только, как песок бросается на стену и метет по крыше, как гудит ветер.
Эртхиа заснуть не мог.
Стоило ему закрыть глаза, виделась золотая от солнца гладь воды и девушки на берегу.
- А почему это, - приподнялся он на локте, - все истории начинаются у воды?
- Не все, - заметил Дэнеш.
- Она ему пить вынесла, - напомнил Тахин, отворачиваясь от стены.
- Очень ясно все: умирают от любви, как от жажды. Пустыня, - сказал Дэнеш.
Эртхиа зажмурился, и на этот раз ему привиделся дворик с фонтанами, мокрые колечки детских волос, Джана и Рутэ в тени веранды и хмурая Ханнар, богиня, качающая веснушчатыми пальцами в голубоватой воде. И невидимая, но ощутимая тень беды и гибели колыхнулась и встала над ними. Он задержал дыхание, чтобы пережить этот миг смертельной тоски и ужаса.
- Наверное, это не самое страшное - умереть от любви, - сказал он, когда отдышался.
- Я им всегда завидовал, - согласился Тахин. - Не знаю большей удачи, чем умереть, когда жить невозможно.
- Как им это удавалось?
- Это можно, - задумчиво сказал ашананшеди. - Это умеют... Но, по-моему, здесь совсем другое: они умерли не нарочно.
- Не счастье ли - умереть обнявшись, на краю разлуки, не видя и не чувствуя ничего в мире, кроме любви, и так мгновенно и легко? Сколько раз я сокрушался более всего о том, что не могу прямо сейчас умереть и не жить дальше эту жизнь, которой я ни у кого не просил...
- В каких книгах рассказывается о них? - спросил Дэнеш.
- Это "Украшение рынков подробными рассказами о влюбленных" и прекрасная книга "Достаточность сострадания в описании дней влюбленных", сказал Тахин. - Разве что имена не всегда те же самые. Может быть, такое случалось со многими. В те времена. Знаменитое "Ожерелье" написано позже, и там умирают уже по-другому: в длительной тоске, изнемогая от скорби. Нынче же от любви не умирает никто.
- Ну, - смутился Эртхиа, - ты разве знаешь, как оно нынче?
- В мое время уже не умирали.
Не знаю, в самом деле, умер бы Аренджа, если бы я не открылся ему? Но после он не умер, и выходит, что я сам лишил его высокой участи умереть от любви, взамен оставив ему возможность предать? О силки Судьбы!.. И вот этим мы платим за любовь?
О том, как евнух позаботился о царе
Дождь нагрянул в середине дня. Ветер выпрыгнул из-за гор, налетел на долину, сбил набок листву, поднял, закрутил столбами пыль между белых стен Аз-Захры, пригнал тучи. Издали было видно, как они идут, а под ними густеет сизоватая мгла, заволакивая простор. И вот дошли, и быстрые капли застучали по крышам, по мощеным улицам. Ненадолго поднялся запах смоченной пыли, но дождь прибил его, густея и убыстряясь, стук и звон слились в один сплошной гул, все нараставший.
Кинулись закрывать окна ставнями. Акамие отозвал рабов от любимого балкона, стал в дверях. Капли летели перед самым лицом - белые, наискось. Он вытянул руку. Вдруг, сам не слыша и не понимая, громко и ясно сказал:
- Хочу отсюда!
Хойре, поднявшись из-за наклонного столика, бегом подбежал, поклонился.
- Прости, повелитель, не расслышал.
- А? - вздрогнул Акамие.
- Не расслышал, - повторил Хойре, еще ниже кланяясь.
Акамие сделал ему знак молчать и отвернулся к дождю. Тот же странный морок, что и всегда (с тех пор как царь Аттанский и его спутник покинули Аз-Захру), стоял перед глазами, ослепляя. Вот что это было: как будто смотришь на картинку в книге, яркую, подробную, а в ней одна фигура вырезана, и взгляду пусто в этом месте. На что бы ни смотрел Акамие, везде ему виделась эта вырезанная фигура, пустота от нее. Ничто не могло ее заполнить: ничто не подходило, не совпадало, между краями зияло отсутствие. И вся картина, все прекрасные и занимательные, искусно и тщательно выписанные ее подробности от этого лишались смысла.