- Да пусть его, нам-то какая разница?
- Тем Обоим тоже . . . В одном городе верх взяли поклонявшиеся Одному, и решили пойти походом на соседний город, где одолели почитавшие Другого. Пошли - и привели большой плен, чтобы принести в жертву Одному, но в своем городе, чтобы на их город Один обратил благосклонный взгляд. И был среди пленников юноша, ровесник Этьо, ловкий и храбрый воин, также оставшийся из двойни один, красивый и гордый, по имени Тахха. И когда Этьо проходил через двор, где держали пленных, этот Тахха дерзко ответил кому-то из толпы, собравшейся, чтобы ликовать и злословить. И стражник, приставленный к пленным, ударил его в лицо тупым концом копья. Этьо крикнул:
- Что ты бьешь его, когда у него связаны руки? Я не видел тебя у стен его города.
А у Таххи кровь текла по лицу. Этьо снял с головы платок и вытер ему лицо. И пока они смотрели друг на друга . . . Этьо еще не успел с дороги сменить одежду. И кровь Таххи смешалась с его потом, и кто понимает, подтвердит: магия эта крепче всякой другой.
Ночью тайно Этьо вывел Тахху из двора и спрятал у себя, и что между ними было - они одни знали, пока не пришли воины и не схватили их, и не привели к судьям. И было о них объявлено на площадях, а они не отпирались и не спорили ни с кем, и как будто не понимали, что с ними делают, как будто и не заметили ничего.
И посмотрев, как догорает их костер, Один и Другой плюнули на Хайр и прокляли его: будете жечь - так и будете жечь, и не извести вам этого в Хайре. Потому что без вас был устроен мир, и вас не просили исправлять. И ушли из Хайра, и не было у Хайра богов, пока он не пришел в запустение, и пока один из богов-странников, не из этого мира, а шедший мимо, не сжалился над уцелевшими и не выбрал из них себе супругу. Да только, чужак, мира этого не знал и по незнанию выбрал юношу, из тех, что еще призывали имена Одного и Другого в их пустых, полуразрушенных храмах. А дальше вы знаете.
Тахин потянулся, расправил плечи. Покосился на ашананшеди.
- Когда такое случилось, почему нам не известно об этом и откуда ты узнал? - подался к нему Эртхиа.
- Когда случилось? - пожал плечами Тахин, прищурился. - Где бы записали такое, и кто передавал бы случившееся с презренными и отверженными?
- Но ты-то, ты откуда знаешь? - не обидевшись на издевку в голосе настаивал Эртхиа. А Дэнеш, шевельнув бровями, стал ковырять пальцем шнуровку, очень сосредоточенно.
- Я-то? - Тахин развел ладони плавно, нарочито красиво. И хлопнул ими звонко, вскинув голову: - Я-то сам придумал. Вот сейчас.
- Так этого не было? - разочарованно и с облегчением протянул Эртхиа, и на дне его голоса уже всклубился гнев.
- Докажи, - спокойно предложил Тахин. - Докажи, что не было. И что не могло быть.
Они долго молчали.
- А это, про Одного и Другого, - правда, могло быть, - печально признал Эртхиа.
- Я почти уверен, что было, - откликнулся Тахин.
- Я уверен, - подтвердил Дэнеш.
- Но лучше бы, правда, в этой твоей истории кто-нибудь другой . . . Ну, ты понимаешь. Лучше бы они стали друзьями, а их за это убили. Я не осуждаю! Но как-то было бы спокойнее. Такую историю мог бы нам рассказать учитель Дадуни. И я бы велел рассказывать ее моим сыновьям.
- А чего бы ты от меня хотел? - усмехнулся Тахин. - И ты можешь рассказать эту историю своим сыновьям - такой, как она есть. И скажи в конце: будете ли вы людьми или те, кого вы презираете, окажутся достойнее вас?
- Не говори так, - насупился Эртхиа. - Ради брата моего и ради тебя никогда не скажу такого. И поговорив так еще недолго, они почувствовали что сон в сговоре с усталостью одолевают их. И улеглись на мягкий мох, и уснули.
- Спи осторожней, - пробормотал еще Эртхиа. - Спокойных тебе снов ...
Мне не стоило бы ничего протянуть руку и на кончиках пальцев поднести к его лицу язычок огня. Но не было нужды: все его черты были впечатаны в мои зрачки, и я закрыл глаза, чтобы лучше видеть. Он был тот, о ком я мечтал всю жизнь: безупречный воин, отважный всадник, верный в дружбе, чуткий сердцем, звонкоголосый, беспечный, удалой, мужественный, такой, такой... как я. Пусть говорят, что двое схожих не сойдутся! Знаю я, как не сходятся несхожие, как масло не роднится с водой, как из золотой оправы выпадает алмаз, и только жильная нить удержит сшитые два куска кожи, и только кровь с кровью роднятся, только...
Я лег и, покусывая пальцы, пытался заснуть. Его не коснулось то, что спалило меня, и пусть. Пусть остается таким, как есть.
И я засмеялся над своим ненужным благородством. Как, в самом деле, я мог бы?
Я смеялся. Ведь огонь не может превратиться в слезы, и не дано мне оплакать мою участь.
Эртхиа завозился, прикрывая лицо руками, поднял голову.
- Что это? Лес горит... или мне приснилось? Лицо, как обожженное.
- Это ничего, - покачал я головой и отодвинулся.
Следующей ночью рассказывал Эртхиа.
- В далекие времена, о которых не сохранилось записей, жил царь из славнейших царей земли, повелитель страны обширной и изобильной. У царя была единственная дочь, а сыновей не было ни от жен, ни от наложниц. И было предсказано царю, что не родится у него сын, пока дочь не вырастет и не перейдет в дом мужа.
Год летел за годом для царевны, а для отца они тянулись как вечность за вечностью. Наконец девушка достигла брачного возраста, и стали с нетерпением ожидать сватов из соседних царств. Но сваты все не ехали.
Нрава царевна была... дурного слова не скажешь: девушку жалко, и хорошего слова не скажешь: хорошего слова жалко. А внешности она была такой, что посмотришь и пожмешь плечами, отвернешься - забудешь. И это не делало ее покладистей.
Вот и не спешили послы и сваты от окрестных государей, а выдать единственную дочь за подданного обидно было бы столь могучему и славному царю.
Однако нужно было, чтобы родился у царя наследник. И поэтому, свернув коврик и прихватив посох, отправился в путь старик из долины Аиберджит, и прошел все земли, отделявшие его от той благословенной страны, и пришел в ее столицу, никем не замеченный прошел во дворец и предстал перед царевной.
- Я принес тебе от самой Судьбы подарок, поклонись и прими с благоговением! - воскликнул он.
- Мне ли, дочери моего отца, кланяться нищим? - насупилась царевна и уже воздела руки, чтобы хлопнуть в ладоши, призывая служанок и стражу.