- Завтра я плакать не буду, - угрюмо пообещала Атхафанама, вытирая ладонями лицо. - Ни завтра, ни во все другие дни.
- И вы не боитесь хассы? - спросила Райя. - Тогда возьмите меня с собой. Я устала убегать от нее. Я боюсь снова остаться одна. Ни за что не хотела бы я снова увидеть то, что там сейчас начнется. Но бежать уже некуда. Возьмите меня с собой. Я буду делать все, что вы скажете. Не оставляйте...
Атхафанама обняла ее.
О песне
- А мотив? - спросил Тахин, сведя брови.
- Похититель.
- Давай.
- Давай? - переспросил Эртхиа, облизнув пересохшие губы.
- Ну.
Эртхиа решительно прижал дарну к груди, а на Тахина взглянул почти робко.
У Тахина лицо застыло, осунулось, а взгляд зажегся, обращенный к густо-золотому пламени.
- Ну же, - выдавил сквозь сжатые губы.
Эртхиа ударил по струнам. И сейчас же выровнялось биение сердца, и чужим показался остывающий на висках пот, и глубоким стало дыхание. Пока перебирал лады, сами собой вспомнились слова, вычитанные в хрупком от времени свитке из заветного ларца далеко в Аз-Захре:
навстречу мне ты идешь
меня не видишь
чужака тебе неизвестного
далекого ненужного тебе
видишь
не меня
навстречу тебе я иду
тебя не вижу
возлюбленного любовь свою желание
горечь и огонь
вижу
не тебя
мимо
ты проходишь
мимо
я иду
здравствуй
прощай
И Эртхиа выкрикнул первые слова в лицо огню и краем глаза успел заметить, как дрогнуло лицо Тахина: веки и губы. И Эртхиа запел, прилежно выводя мелодию. Но Тахин вдруг, перебив, вступил тоже, повторяя слова и мотив, но чуть запаздывая. Эртхиа уронил голос и повернулся всем телом к Тахину:
- Что ты делаешь? - потому что в Хайре, если пели вместе двое, то пели одинаково или вступали по очереди, перекликаясь и как бы споря друг с другом.
- Так тоже можно петь, - сказал Тахин. - К этой песне очень подходит так петь.
- А я никогда такого не слышал. И не умею. Ты сам это придумал?
- Да нет, слышал про такое, захотел попробовать. Эту песню так и пели. Давай попробуем?
- А выйдет?
- Да тут нечего уметь. Просто пой свое, а я - свое.
- А как играть?
- Ты играй для себя, а я уж подлажусь. Давай, все получится.
- Ну, хорошо. Ладно. Давай.
Эртхиа глубоко вздохнул - и повел мелодию, высоко вознося над огнем, над чернотой ночи к пристальному свету медлительных ночных светил. И Тахин подхватил, чуть запаздывая, так что слова ложились друг на друга как бы наискось, и искажался их облик, как отражение в колеблющейся воде. Этому не было конца и не могло быть. Но, как было над долиной Аиберджит: если не приглядываться к тропе, а только идти по ней без робости, сама несет тропа, - так и теперь: не бояться, не сомневаться, только петь свое, - и слышать, как голоса, споря, удерживают друг друга в прозрачной вышине.
- Обещай. Поклянись. Слышишь, - зажмурившись, прошептал Эртхиа, когда все кончилось, - поклянись, что не в последний раз мы пели вместе.
- Хорошо бы, - сказал Дэнеш.
Они все трое переглянулись согласно, и тут ветер подхватил витую прядь с головы Тахина, и она с готовностью вспорхнула, полыхнула, забилась языком золотого огня, и следом занялась вся яростно-рыжая грива, разрослась, загудела, дохнула жаром в лицо Эртхиа. Тот уклонился, зажмурив глаза. Тахин вскинул руки, обхватил голову, унимая пламя. Оно тут же прикинулось рыжими кудрями, легло вольно и покойно на плечи.
- Смотри-ка, - возмутился Эртхиа. - Ресницы мне спалил!
Тахин виновато пожал плечами, но сказать ничего не успел. Забеспокоились кони.
- Не волки бы... - нахмурился Эртхиа. Тахин покачал головой. Эртхиа притих, прислушался. Кто-то приближался верхом, с заводной в поводу.
- А у нас гость, - задумчиво сообщил Дэнеш. - Господин У Тхэ из Унбона.
- Ты его видишь?
- Я знаю.
- Откуда?
Дэнеш пожал плечами.
Вскоре господин У Тхэ, пеший, появился в круге света. Поклонился, как в Ы принято, прижав ладони к сердцу.
- А я слышу - поют. Отчего бы, думаю, не навестить знакомых?
- Добро пожаловать, добро пожаловать! - вскочил обходительный Эртхиа. Милости просим!
И, отложив на потом вопросы, кинулся вместе с Дэнешем помогать обихаживать лошадей. Тахин подвинул к огню котелок с похлебкой и носатый сосуд с отваром из девяти трав, составленным ашананшеди.
- Как же так? - спросил, наконец, Эртхиа, когда гость был накормлен и уже неторопливо прихлебывал отвар. - Ведь исполнились все ваши надежды, и ваш законный повелитель вернулся из ссылки и обрел почтение и покорность своих подданных. Как же вышло, что вы теперь в степи - один, без приличной вашему званию свиты, даже без вьючной лошади с припасами?!
У Тхэ скорбно кивал головой, соглашаясь с его недоумением.
- Но я мог и предвидеть такой поворот. Наш повелитель есть опора законности и справедливости. Зная, что я недоволен воцарением его старшего брата, он справедливо заподозрил меня в причастности к гибели узурпатора. Я узнал - отец моей драгоценной супруги весьма влиятелен во дворце, - что готовится крайне неприятный для меня указ. Нарушить его я не смог бы, но пока он еще не принят - кто может упрекнуть меня в неподчинении? Я немедленно покинул дом и отбыл следом за вами, надеясь, что еще догоню вас.
- А как же ваша семья? - выпалил Эртхиа. - И как же госпожа Хон?
- Что же делать? - сокрушенно вздохнул У Тхэ. - Жену пришлось отослать в дом ее отца, теперь она - только дочь важного вельможи, который в милости у императора. В ближайшее время отец выдаст ее замуж, не сомневаюсь, удачно... И ничто больше не связывает ее со мной. Благодарю мудрое небо, которое до сих пор отказывало нам в счастье иметь сыновей. Мнил это наказанием - оказалось благословением. Никогда не знаешь, чем обернутся твои обстоятельства.