Трусики из чёрной сетки, украшенные тонким кружевом, выглядят скорее как намёк, чем как защита, и они почти ничего не скрывают. Абсолютно, блин, ничего.
— Кожаный пояс снять гораздо легче, Лекс, — сипло подсказываю. — Нужно всего лишь потянуть за шнурок.
Я вижу в зелёных глазах решимость. Тихую, спокойную решимость — от которой по коже пробегает ток. Похоже, у моего анонима есть намерение дожать меня любыми путями, и что бы я ни сказала, это уже ничего не изменит.
— В следующий раз чётче озвучивай правила, Оливка, — качает он головой.
Мужские пальцы впиваются в мои бёдра — не больно, но достаточно крепко, чтобы я перестала дышать ровно.
— Без рук, — тихо направляю. — Я просила без рук.
— Я помню.
— Положи их на подлокотники.
Лекс молча подчиняется, убирает руки и раскладывает их по подлокотникам, не отрывая от меня взгляда. Я опускаю свои ладони сверху, и понимаю, что его расслабленность обманчива — под ней прячется искрящий заряд.
Я смотрю на свой бокал с неровным следом от губной помады, демонстративно отодвинутый в сторону, чтобы не пересекаться с Лексом глазами. Этим действием я будто передаю ему разрешение — на шаг, на выбор. Отказываясь быть ответственной за последствия.
Мой аноним наклоняется, задевая носом низ живота. Его щетина цепляется за кожу, оставляя жгучие, горячие следы. Он не торопится. Проводит губами по линии платья, оставляет невесомый укус на боку и замирает там, где ткань собирается гармошкой у моей талии. А потом… зубами хватается за одну из тонких верёвочек трусиков.
Я чувствую, как он вдыхает меня, а ещё — что я дрожу, как испуганный заяц, глубже вжимаясь в кресло. Оно кажется подо мной податливым. Почти вязким. Обшивка под ягодицами увлажнена, и это только усиливает ощущение собственной обнажённости.
Мурашки пробегают вдоль позвоночника, расползаясь по плечам и груди. В животе всё сжимается в один тугой, трепещущий узел, откликающийся на происходящее пульсацией.
Лекс даёт понять, что мне стоит помочь, поэтому я чуть приподнимаюсь, и он медленно, но с какой-то хищной концентрацией стягивает с меня трусики. Без лишних слов, звуков и рук. Есть только его рот, его пылкость и его жар — раскалённый, как у живого угля.
Когда ткань соскальзывает с лодыжек, я крепко сжимаю колени — пытаясь минимально удержать границы. Чтобы не потерять себя в нём окончательно...
Справившись с заданием на ура, мой аноним убирает руки с подлокотников, проводит ими по моим голым бёдрам и продолжает сидеть у моих ног, выворачивая наизнанку душу одним только взглядом.
— Выбери действие. Хоть раз, — просит с заминкой.
Я обхватываю его колючие щёки. Судя по всему, Лекс редко бреется, позволяя себе роскошь быть чуть диким. Таких волосатых мужчин мне ещё не доводилось встречать, и этот контраст между тем, к чему я привыкла, и тем, к чему только привыкаю — заводит пугающе сильно.
— Действие, — беззвучно повторяю.
Это срабатывает как спусковой крючок — и весь фокус сужается до одной-единственной цели.
— Раздвинь ноги, Оливка.
Я закрываю глаза, чувствуя дыхание на внутренней стороне бедра. Ещё я чувствую, как он приближается, и это подготавливает меня к тому, к чему невозможно подготовиться!
Тело вибрирует, когда тёплый язык касается меня неожиданно нежно и легко. Как проверка или пробный жест.
Я замираю — и только тогда он углубляется точными движениями. Чертовски выверенными движениями, прогуливаясь ртом сверху вниз...
Пот струится по спине крупными каплями. Достаточно того, что щетина обжигает меня по краям, резонируя с влажностью и скольжением между половых губ, — и внутри всё взрывается, будто кто-то нажал на кнопку запуска ядерной реакции. Я кончаю так резко, что не успеваю ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Мои бёдра подкидывает, в ушах раздаётся гул, который провоцируют стоны. Стоны, не похожие на мои — но точно принадлежащие мне.
Я не знаю, сколько оргазмов мой аноним подарил своим прошлым женщинам, но мне хочется верить, что мой — тот, который ему хотелось увидеть больше всего на свете.
Открыв глаза, я смотрю на Лекса сквозь пелену.
Слышится вжик молнии, цокот пряжки ремня. Он приспускает боксёры и тянет меня за талию, сдвигая на самый край липкого кресла. Наполненность, давление и горячая твёрдость — именно то, что нужно после сотрясающей разрядки, чтобы пустить по венам новую вспышку удовольствия.
Мои пальцы царапают светлый затылок, мужские ладони вдавливаются в мою кожу. Наш поцелуй получается не слишком деликатным и скромным — как и всё остальное, что происходит потом.