— Ясно-о, — тянет она. — Тут у нас бурная жизнь с перепадами. Но долгая. До девяноста дотянешь — если, конечно, не полезешь туда, куда не стоит.
Смещает палец и ведёт дальше, по следующей линии.
— А вот это… любовная. Похоже, ты сам не до конца понимаешь, чего хочешь, Саш. Или понимаешь — но делаешь вид, что сейчас это не вовремя.
Я поднимаю взгляд, чтобы привычно контролировать прокурорский шатёр — и в грудь со всего размаху прилетает. Потому что в этот момент Оля смотрит прямо на меня. Не мимо, не вскользь. В точку. Прямо, сука, в цель.
Она бегло пробегается по моему лицу, потом по телу — и замирает на Насте, всё ещё устроившейся у моих ног.
Курносый нос морщится, губы сжимаются в тонкую линию.
Руки скрещены на груди, поза упрямая. Я бы сказал — воинственная. Кажется, я читаю её без слов. И в этих словах нет ничего хорошего.
Я бы объяснил ей лично, что в этой встрече действительно нет никакой постановки — просто случайность, выбившая из равновесия, если бы не десяток чужих глаз. Очень внимательных глаз.
Наш зрительный контакт длится всего несколько секунд, после чего Оля отворачивается и продолжает разговор с собеседницей, взяв бокал со стола. Она выглядит невозмутимой, но подбородок вздёрнут, а движения — чуть резче, чем должны быть.
Я ещё не раз на неё посмотрю — и это очевидно не только мне, но и ей, несмотря на то, что дистанция между нами — космическая.
Когда Илья предлагает поиграть в волейбол на площадке, расположенной чуть в стороне от основной зоны — ближе к бару, я соглашаюсь. Это проще, чем сидеть без дела. Да и становится ясно: уезжать отсюда быстро я не собираюсь. По крайней мере — до тех пор, пока не увижу, как первой уедет Оля.
Одежда, в которой я приехал поздравить друга, не совсем подходит под формат праздника — джинсы быстро начинают парить. Поэтому, прежде чем выйти на площадку, я достаю из машины спортивную сумку и переодеваюсь в шорты и белую футболку в доме, который Яр арендовал на сутки.
У меня есть от него ключ, и время от времени в голове мелькает мысль: если понадобится тишина или разговор без лишних ушей — это место подойдёт идеально.
Помимо нашей компании, к игре присоединяются ещё несколько гостей с базы. Лица незнакомые, но настроены дружелюбно.
Сыграть с прокуратурой было бы куда острее, но для этого им сначала нужно выйти из своего шатра — а они, похоже, намеренно держатся обособленно.
В команде, за которую я играю, — и Яр, и Настя. У меня — переизбыток сил и энергии, и волейбол оказывается отличным способом стравить лишнее. Он работает как клапан: выпускает напряжение, не разрушая ничего вокруг.
Через пару раундов я ловлю себя на том, что чувствую себя… почти нормально. А ещё спустя один — боковым зрением улавливаю, как мимо площадки по траектории к бару проходит Оля.
Мы взрослые, вменяемые люди, которые прекрасно понимают последствия — и всё равно ведём себя так, будто на нас это не распространяется.
Я ощущаю себя пацаном — потому что, когда она идёт мимо босая, в коротком топе, зарывая пальцы ног в песок, внутри всё срабатывает как на автопилоте: жар, пульс, глухой толчок под рёбрами.
Взяв тайм-аут, я нахожу умывальник и, закинув футболку на плечо, поливаю голову холодной водой — остывая снаружи, но не внутри. Прикидывая, насколько удобно будет подойти к бару — не в лоб, а по дуге, чтобы это не выглядело как намеренная попытка сближения.
Когда оказываюсь рядом, Оля уже стоит у стойки и водит пальцем по ободку бокала. Вроде бы расслаблена, но плечи выдают. Готовность. Раздражение. Броню.
Уверен, где-то в ней по-прежнему живёт импульс влепить мне пощёчину. Причём не одну.
Я отодвигаю барный стул — тот, что через два от неё — и, сев, спокойно говорю бармену:
— Безалкогольное пиво. Баночное. Чешское. Мне говорили, у вас такое есть.
Это пиздежь, конечно, но бармен уходит в подсобку, оставляя нас с Олей наедине — насколько это возможно под открытым небом.
Я не смотрю на неё. Она — на меня тоже. Но присутствие друг друга ощущается кожей: плотное, почти физическое. Другого шанса, скорее всего, не будет. Поэтому, глядя прямо перед собой, здороваюсь первым.
39.
Ольга
У меня не было настроения ехать на природу, чтобы проводить Валентину Петровну Быстрицкую на пенсию, но совесть не позволила остаться дома. Когда я окончила университет, именно она возилась со мной больше других.
Показала, как правильно оформлять подозрение, объяснила, в каком порядке подшиваются материалы, терпеливо проверяла каждую мою бумажку — даже когда была завалена своими. Иногда выводила меня из себя — придирками, замечаниями и сухой требовательностью. Но именно под её началом я стала той, кем стала.