Моя сирена… Ты будешь моей.
Я вглядываюсь в её лицо и чувствую, как в венах закипает кровь. Нет, она не поменяла тело. Оно всё то же. Только порядком иссушилось. От того от её былой красоты мало что осталось. Но зеленоватый блеск больших глаз предаёт её.
- А знаете что? А я согласна! Хорошо! Я – Сианна! Всё? Теперь я могу идти? Давайте уже, зовите своих друзей, посмейтесь и на том закончим весь этот бред! Ну? Где они? Здесь? – указывает рукой на бочку с ромом и, схватившись за неё тонкими руками, дёргает на себя. Сирена слишком слаба и бочка не поддаётся. Лишь слегка покачнувшись, становится на место.
Она сошла с ума? Или же… Нет! Это она! Она, проклятая русалка! Она дурачит меня, пытается запутать. Они всегда так делают.
Я хватаю её за волосы в тот же миг пропустив по телу разряд удовольствия, и тяну непокорную принцессу к себе. Её вскрик звучит в моей голове и разум заволакивает туманом.
- Ты не сможешь меня одурачить, Сианна. Я выучил ваше племя наизусть. Знаю, что ты сделаешь всё, чтобы добраться до воды и снова ускользнуть от меня. Но я этого не допущу, - шиплю ей на ухо, сцепив зубы. Татуировки начинают нещадно жечь и зудеть – ещё одно доказательство, что это она. Чёрные узоры я приобрёл в тот же день, когда был проклят Сианной. Они как клеймо, как знак самой преисподней, что пометила меня. – Отныне не я твой раб. Ты моя рабыня, - когда, наконец, произношу эти слова, будто огромный камень сваливается с моей груди. Я снова могу дышать, могу жить. Но чего-то не хватает. И я знаю чего… - Спой мне, Сианна. Я хочу слышать твой голос.
По её щеке катится прозрачная слеза. Я на какой-то миг застываю на ней взглядом и хочу… Так сильно хочу ей поверить.
Рыкнув, отталкиваю принцессу от себя. А она падает на бочку и, не устояв на ногах, сползает на пол. Поднимает голову и я читаю в её глазах ужас.
- Отпустите… Я не та, которую вы ищете. Я не… - она давится собственными лживыми речами. Не может произнести.
Ещё одна особенность сирен: они могут лишить человека разума, запутать, обмануть. И только об имени своём соврать они не могут.
- Я хочу услышать твою песню, Сианна. Либо ты будешь петь для меня, либо я верну тебя в трюм и оставлю без воды.
Она обнимает свои колени, облизывает губы и поднимает на меня свой колдовской взгляд.
- Так значит петь? – голос звучит обречённо, словно она смирилась со своей участью. Однако, я знаю, что это не так. Она не покорится никогда и при каждом удобном случае будет пытаться вновь уплыть от меня. И я готов к этому. Готова ли ты, Сианна? Сможешь меня одолеть? Интересно, ты уже жалеешь, что не утопила меня тогда? О, конечно же, ты жалеешь. – Ладно. Я спою. Но скажите, какую песню?
Я сжимаю челюсти и возвожу глаза к небу, потому что нестерпимо хочется сорваться и отхлестать её кнутом. Чтобы не смела играть со мной, не дразнила и не пытала своей жестокостью.
- Свою песню, Сианна! – рычу на принцессу, а та посылает мне испуганный взгляд. – Ту, которой отравила меня!
Её губы вновь начинают дрожать и мне приходится схватить графин с ромом и осушить его до половины, чтобы не сорваться. Когда души нет, успокоиться сложнее, потому что единственное чувство, на которое способен бездушный – ненависть. Ярость, чёрная злоба, презрение ко всем вокруг. Вот чем я живу уже долгие годы.
- Я вас не понимаю, - она скулит, как побитая собака, мотает головой, упрямо не желая мне покориться. Коварная змея. Ты не сможешь мне противостоять.
- Маро! – гремит мой голос и верный матрос тут же возникает в моей каюте. – Отведи принцессу в трюм. Воды им не давай, пока она не согласится спеть мне! – я смотрю в её зелёные глаза, вижу в них ненависть. Проклинает меня, мерзавка. Что ж, я потерплю. Я столько лет ждал её и выдержать ещё несколько суток для меня не проблема. Хотя теперь, когда она рядом, в моих руках, желание полностью обладать ею ещё невыносимее.
Маро уводит принцессу, а я открываю бочку и наполняю графин ромом. Жадно пью, снова наполняю. Не утолить эту жажду, не избавиться от наваждения. Я хочу слышать её серебряный голос, что чарами проникает в голову и пленит навеки. Он хуже опиума, которым забавляются мои матросы. Он хуже рома, что пьянит и заставляет терять рассудок. Он хуже гибели, потому что не даёт избавления.