Этот Константинопольский гад, мелькнула злая мысль, но вдруг он прав?.. Умом не блещет, это ясно, но гуманитарии острее чувствуют, как те же тараканы, что приближение грозы ощущают за сутки и заранее забиваются в щели, как проделывают уже триста миллионов лет.
Тараканы выжили, но гуманитарии отдельно от человечества не выживут. Им нужно заставить, чтобы и мы отказались… Блин, но при разобщённом человечестве это немыслимо, хоть в одной стране да продолжат работу…
Но даже если остановят во всех странах, всё равно будет подозрение, что кто-то не остановил, и все будут вкалывать с утроенной силой, стараясь прийти к финишу первыми.
Я вскочил, подбежал к окну. А каким будет финиш? Какой-то нехороший оттенок в этом «прийти к финишу»…
За окном технологичный мир, а успокаивает, как говорят, всякие там дикие природы, озёра, леса, реки, я стиснул челюсти и вышел через приёмную, где Кшися испуганно привстала, в коридор.
Надо навестить Фраермана, у него сложности с доводкой, сейчас программисты из других отделов взялись помогать, но всё равно идёт со скрипом, я вздрогнул, когда на пути вырос взъерошенный Анатолий, тот испуганно отскочил с дороги.
– Что с вами? Шеф?
– На себя посмотри, – огрызнулся я. – Весь как дикобраз!.. Случилось что?
Он сказал жарко:
– Ещё бы!.. Мы, человечество, вплотную приблизились к последней тайне вселенной! За квантовостью уже… конец. Как только научимся ею управлять…
Я посмотрел на него исподлобья.
– Спасибо за хорошую новость!
Он не понял, спросил в изумлении:
– Что в ней хорошего?
– Да так, – ответил я, – отвлёк от ещё более страшной.
– А-а-а, – протянул он, – всё думаете о нашем нейролинке? Что, плохо быть богами?
– Плохо, – сказал я горько. – Человек вышел из зверя только потому, что усиленно постигал мир. А когда постигать станет нечего…
– Шеф, – сказал он кисло, – я и так запуганный, а тут вы ещё допугиваете… Где мой пулемёт? Одни алармисты кругом! Петька, подай ещё патроны!
– Патроны надо экономить, – ответил я, охотно переходя на стёб, как всегда, когда стараемся уйти от серьёзных и опасных мыслей. – Бей рукоятью, врагов слишком много. Да и пусть получит кайф та зверюка, что у нас унутри! Человек должен жить гармонично и справедливо!
Он возразил:
– Справедливость – это когда мне позволено делать всё, что угодно. А несправедливость – это то, что мешает мне жить по своему усмотрению. Как мир этого не понимает?
Я улыбнулся, сердце ещё стучит, но на людях мужчины не выказывают страха, тем более из-за каких внутренних переживаний, это прерогатива слабых женщин и гуманитариев.
– Не задавай нелепых вопросов, и тебе не сбрешут.
Он ответил с надеждой в голосе:
– Ничего, нейролинк всех выведет на чистую воду…
Я спросил с интересом:
– И комплименты перестанем говорить?
Он вздохнул и развёл руками.
– Да, это серьёзная потеря!
Бросил пальцы к виску, улыбнулся и свернул к залу машинных расчётов, так его называют по старинке, хотя там на днях установили квантовый комп на пять сотен кубитов.
Я шёл медленно, скоро-скоро всем всё откроется, мир станет другим. Константинопольский уверен, что вообще рухнет, я всё же полагаю, что впереди взлёт… если в самом деле не рухнет всё и сразу. Но рухнуть запросто, очень уж страшные вещи держим под тремя запорами.
И с каждым днём я понимаю это отчётливее.
И вообще мир может разделиться по новому признаку: оптимистов и… острожничающих.
А нейролинк делаем с каждым апдейтом всё чувствительнее. Кроме общего тёплого или холодного чувства, а также враждебного, интерфейс ещё со второго уровня начал улавливать протомысли.
В прессе вой правозащитников: это же выпустить наружу всё подспудное в человеке!.. А человек – зверь, даже хуже зверя, страшнее и гаже, потому и стал властелином всех зверей и прочей природы.
Это же рухнут все союзы в мире, от политических до брачных. Даже у самых влюблённых бывают моменты, что проскальзывает мысль «удавил бы гадину!», но улыбаемся и говорим ласковые слова, а через некоторое время злость уходит, все снова сю-сю, ням-ням, а даже стыдно бы стало, что такая мысль мелькнула, но бьют.
Ага, сказало нечто у меня внутри, но вот Константинопольскому точно бы раскровянил. Чтоб глаза заплыли, а губы как оладьи. И пару передних зубов так, чтобы одни пеньки торчали из кровавой пены…
Я стукнул кулаком в стену, сердце стучит так, что отдаётся в висках болезненными уколами.
Да что со мной? Раньше ревность была объяснима: твоя жена или подруга могли забеременеть, а ты всю жизнь растил бы кукушонка в полной уверенности, что это продолжение твоего родового древа. Такое обидно и оскорбительно, так как твой род прервался бы, а это в те времена самое важное, человек чувствовал себя не отдельной монадой, а веточкой на дереве рода.