Теперь уже я взглянул ей в глаза прямо и остро.
– Ты знаешь о нашем полусекретном режиме. Коммерческие тайны сейчас охраняют почище государственных.
Она поморщилась.
– Меня проверяли.
– Тебя, – согласился я. – Не твои связи. Особенно последние. Потому, извини… Да и зачем это тебе? На том месте, где трудишься, жалованье такое же.
Она помолчала, ответила нехотя:
– Там слишком простая работа. Мне хочется что-то посложнее.
Я ответил сухо:
– В мои обязанности не входит выполнять хотелки сотрудников. Извини, этот вопрос закрыт.
Она не нашлась с ответом сразу, а я отвернулся, сказал по коммуникатору в фитнес-браслете:
– Фауст, я сейчас зайду, приготовь последний кусок кода, посмотрим, во что упёрлись… Ладно, посмотрим даже в черновике… Фраерман что говорит?..
Она потопталась за спиной, потом послышался лёгкий перестук её каблучков. Даже по этому стуку было понятно, что уходить очень не хочется, но и нельзя ронять достоинство в глазах директора, если отказал так, что отрезал даже себе пути принять её обратно.
Заглянул к Анатолию, тот застыл посреди комнаты, руки растопырил, а голову запрокинул, словно через потолок наблюдает за стремительным движением звёзд или принял нечто мощное и сейчас всматривается в видения, что изредка посещают разных людей, от сумасшедших до гениальных учёных.
Вздрогнул, когда я помахал у него перед лицом ладонью.
– Шеф, что случилось? Я в порядке!
– Ангелов на острие иглы считаешь? – спросил я. – И сколько их там?
Он ответил с неудовольствием:
– Я почти увидел себя, шеф! А вы спугнули!
– Себя? Внутреннее «я»?
Он с небрежностью отмахнулся.
– Какая ерунда!.. Просто ощутил, что я в этот момент из времени, что на миллионы лет впереди, наблюдаю за нынешним собой.
– Ого!
– Но не вмешиваюсь, – уточнил он поспешно, – потому что это противоречит всегалактической этике невмешательства. Вселенской даже.
Я сказал сварливо:
– Ты там в будущем совсем опупел, бездельник? Заняться нечем?.. С чего вдруг рассматриваешь каждую амёбу да ещё в далёком прошлом?
Вспыхнул большой экран на стене, там появилось крупное лицо Уткина, ехидное и весёлое, уточнил с ленивой усмешкой:
– А он не каждую. Только ту, что станет им. А мы с вами, шеф, ему по фигу. Эгоист!.. Подумать только, даже директора не замечает!
– А ещё говорит об этике, – поддержал я. – Махровый эгоист!
Анатолий возразил с апломбом:
– Мой всемирный интеллект в будущем, что существует уже сейчас, позволяет наблюдать за каждым атомом во вселенной! И даже за каждым электроном, пусть даже он один, но мне интересен человек…
Уткин поддакнул:
– Именно самый лучший из них, Анатолий! Которого слушается даже ГИИ, что рулит вселенной, а сейчас ретроказуально организовывает массовое вымирание динозавров, чтобы расчистить дорогу млекопитающим, ибо Анатолий Шестидесятый всё же начнёт с млекопитающего, а уже потом станет царём всех вселенных и прочих миров…
Анатолий сказал брезгливо:
– Да что вы о таких мелочах? Неужели вам недоступны высшие сферы разума, где ретроказуально смешиваются в величайшую симфонию все струны вселенной и будущие прорывы в неведомое?
Уткин спросил:
– Шеф, что он несёт? Что такое симфония?
– Работайте, – велел я и вышел из помещения.
В этот раз Ежевика просто-напросто загородила мне дорогу, сердитая и взъерошенная, бросила, как тяжёлый камень, гневный взгляд мне в лицо.
– Да что с тобой? – спросила она непонимающе, словно бы и не было этих чёрных дней, когда жить не хотелось. – От тебя просто искры летят!
– Работаю, – ответил я.
Она сказала рассерженно:
– Все работают. Но от тебя такой злобой несёт… Это из-за Константинопольского?.. Да ты ещё старомоднее, чем он!.. Подумаешь, я побыла с ним одну сраную недельку!..
– Месяц, – уточнил я, не стал уточнять, что месяц, шесть дней и восемь часов, это выдаст во мне страдальца типа молодого Вертера, – но не важно, понимаю, для вас время летело. Счастливые часов не наблюдают, слыхивал. Извини, меня ждёт работа.
Однако ноги повиноваться отказывались, я сцепил челюсти и заставил тело выйти из оцепенения, но едва сделал шаг, она догнала и ухватила за рукав.
– Стой!.. Ты чего? Ты не должен на меня за это… сердиться!
– Я не сержусь, – ответил я кротко. – Ты свободный человек. Как, кстати, и я.
– Ты же говорил, мы связаны незримой нитью…
– Ты её порвала, – напомнил я. – С лёгкостью ну просто изумительной. Как летающий слон сеть паука-индосинца.
В её лице что-то изменилось, я дёрнул рукой, освобождая рукав. Получилось, как показалось, излишне резко, зато освободился, а Ежевика осталась на месте, я чувствовал, как непонимающе смотрит вслед.