Он ответил, не сводя с меня взгляда:
– Да, теперь вижу, что ошибся.
Глава 9
Анатолий не просто с каждым днём, а уже с каждым часом все растрёпаннее и задумчивее, даже Фауст, который вечно с ним спорит, сказал с сочувствием:
– Ты чего?.. Твоя ретроказуальность все ближе. Радоваться должен. И ликовать по-ретроказуальи.
Анатолий буркнул:
– Ретроказуальность нельзя приблизить, она уже есть, но то, что вижу из будущего, наполняет жалостью меня здешнего. Будет море крови!
– Да ладно…
– Если бы всех, – сказал Анатолий с чувством, – всех-всех на свете, чипирнуть одномоментно, тогда бы да, прошло бы. Все бы разом по уши в своём говне, некому указывать на другого. А так одни откроются, а другие нет?
Фауст сказал размеренно:
– Есть минусы, но плюсы весомее. Кто откроется, получит кредит доверия и доступ к рычагам правления. Даже если в молодости душил детей. Предполагается, что те, кто открыться не решается, ещё хуже. Мы же всегда предполагаем худшее, дабы не? Кто был слишком доверчив, тех съедали звери и соседи… Потомство дали те, кто никому не верил.
– Гм…
– А что? Да знаю-знаю, есть и чистейшие люди. Но если не хотят открыться, должны быть готовы к подозрениям. Всяким! У нас богатая фантазия, когда касается других.
Анатолий сказал с неловкостью:
– У всех разные… степени открытости. Кто-то в детстве украл совочек в песочнице и теперь всю жизнь стыдится. Это я из таких! А вот Влатису трупы прятать негде было, потому пошёл в науку, здесь можно всё, даже массовое и гетакомбное.
– Может быть, может, – согласился Фауст. – Но, согласись, в нашей натуре предполагать худшее. Все люди на свете – потомство злых и недоверчивых. Потому и цари природы! А скоро станем царями вселенной. Это я и без заглядывания в ретроказуальность зрю… Я не прав, шеф?
Я отмахнулся.
– Хватит языки чесать. За работу!
Сегодня с чипом продвинулись, прототип четвёртого и, надеемся, последнего поколения почти готов. Фраерман тестирует в виртуальной среде, напевает «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступа-а-ает…».
В институте повышенная суета, вот-вот совершим, от нас пойдёт мощная ударная волна во все стороны, и мир станет иным, потому я дёрнулся, когда Кшися сказала быстрым шёпотом:
– Константинопольский!
– Что? – спросил я, возвращаться в этот дурной и неблагополучный мир совсем не хочется, но надо, тела наши всё ещё живут в нём.
– Его авто мчит по нашей улице, – сообщила она.
– Может, пронесёт?
Она возразила:
– Вы же знаете, к нам. Точнее, к вам. Теперь у него это личное…
Я зыркнул волком, но промолчал. Все знают, что Ежевика меня покинула, и не просто покинула, а как бы очень, а я, вместо того чтобы отмахнуться, одна ушла – пришла другая, всё ещё чего-то дёргаюсь, словно немолодой Вертер.
– Сказать, что вы заняты?
– Можно, – согласился я, – но это всё же трусость. Так что пусть. Мы этих диванных этиков в гробу видели! В белом плаще и таких белых тапочках.
Она вышла, а через пять минут в дверь робко стукнули. Кшися заглянула вполглаза и спросила робко:
– К вам глава Совета по этике…
– Введите, – ответил я знаменитой фразой Берии, хотел для значительности нахмуриться, но ощутил, что уже не только нахмурен, но и обозлён, сердце стучит и по-питекантропьи требует дать противнику в морду.
Константинопольский вошёл, элегантный и импозантный, в правой руке шляпа, снял ещё в приёмной перед Кшисей, она же самка, а он соблюдист, от правил не отступает, остановился и отвесил короткий поклон.
– Артём Артёмович, доброе утро…
– Для вас утро, – ответил я, – а у нас уже день. Рабочий, кстати. Что-то у вас неотложно срочное?
Он сказал вежливо:
– Достаточно… важное. Позвольте присесть?
Я буркнул:
– Да-да, простите. Прошу.
Он прошёл к стулу по ту сторону стола, всё это время не сводил с меня пристального взгляда, опустился на сиденье, прямой и без признаков привычной вальяжности.
– Ежевика, – произнёс он тусклым голосом, – Ежевика связалась со мной.
– Поздравляю, – ответил я автоматически, но в груди похолодело. – Я же говорил…
Он покачал головой.
– Вы не так поняли, связалась по телефону. Сообщила, что пыталась вернуться к вам, но вы отвергли.
Я мысленно охнул, сердце ликующе подпрыгнуло, но пересилил себя и произнёс предельно ровным голосом:
– Речь шла о работе. Там ничего не изменилось. Просто подбирается небольшая группа для нового этапа исследований, а её не включили. Справляемся. Ни о чём другом речи не шло.
Он не сводил с меня пытливого взгляда, но я не этик, умею держать себя в руках, ни один мускул в лице не дрогнул, смотрю бараньими глазами.