Сеточку изготовили только одну, да и то целая команда трудилась три месяца, потому кандидатов сейчас усаживают в кресло по одному, обвешивают датчиками, на голове закрепляют сеточку и после проверки начинают сам процесс дешифровки работы мозга.
Процедура продлилась около трёх часов, потом все разошлись по своим кабинетам, как мыши по клеточкам. Фауст, Фраерман и Анатолий уединились в лаборатории, где начали предварительный просмотр результатов.
С группой экспертов было бы легче и быстрее, но остановились на таком варианте, грязное бельё поворошим сами.
Я в своём директорском кабинете рассматривал результаты тестирования нейроморфного чипа следующего поколения, что обещает увеличить дальность связи сразу в тысячи раз и охватить весь мир, когда в дверь постучали.
– Фауст, – сказал я, рассмотрев его через толстую дверь, – ты чего?
Фауст вошёл медленно, глядя как-то исподлобья, в руке «рыбья сеть», как с аристократической небрежностью назвал её ещё Фраерман, подошёл к столу и посмотрел в упор.
– Шеф, – сказал он требовательно, – это нужно увидеть вам.
– Что там? – спросил я с подозрением.
Он обошёл стол и набросил мне сзади на голову сеть. Я поморщился, когда он грубо прикрепил к вискам холодные присоски, терпеливо ждал, наконец он пробормотал:
– У вас чип третьего уровня, увидите всё очень чётко и без громоздкой аппаратуры.
– Что увижу?
Вместо ответа он быстро набрал на клавиатуре команду. Я дёрнулся и застыл, словно прикованный к накалённой на солнце скале.
Взорвалась сверхновая, ослепительный свет, что моментально сменился всеми красками, яркими и чистыми, а следом нахлынула мощная волна чистейшей радости и ликования, безмерного счастья.
– Что это? – спросил я пересохшим горлом.
– Ответ, – сказал он тихо. – Ежевике задали вопрос, как относится к вам Артём Артёмович.
Я не успел спросить, какого чёрта задают вопросы, которых нет в тесте, но язык присох к гортани. Калейдоскоп красок и вертящихся галактик, слишком прекрасных, чтобы быть настоящими, везде звёзды, похожие на фейерверки, а та волна, что накрыла с головой, увлекая в этот мир, потащила глубже и глубже.
Справа всплыло моё лицо, слишком расцвеченное эмоциональными красками, затем увидел такое же, но ярче и крупнее, а потом ещё и ещё.
Что за, я же везде в её мыслях и чувствах, даже в самых тёмных и тайных, сейчас слышу свой голос, что тогда звучал в её мозгу, узнал свои слова, но теперь уловил и её ответы, совсем не те, что она говорила, а настоящие, не прикрытые ни воспитанием, ни людской необходимостью не говорить то, что думаешь, а думать, что говоришь.
И великая, просто космическая печаль, равная вселенной, тяжёлая, как триллион нейтронных звёзд, и бездонная, как чёрная дыра, поглощающая её мир.
И тоска. Безмерная тоска, что столько глупостей, что потеряла меня, за которого со счастливым визгом отдаст всю кровь и плоть, только бы мне было хорошо, только бы я был счастлив, ей ничего больше не надо.
Боль всплыла исподволь, я даже не успел определить, её боль или моя, но сердце пронзило, как острым шилом.
Я дёрнулся, спросил хриплым голосом:
– Она ещё здесь?
Фауст медленно и осторожно снял сеть, уложил в чехол, в мою сторону старался не смотреть.
– Как только закончили снимать картину мозга, сразу ушла.
– Домой?
– Не сказала.
Я помолчал, мозг старается впитать в полной мере те галактики, обилие красок и пронзительно щемящие чувства счастья, когда произносится моё имя, и резкой тоски и чёрного горя, когда мой голос сообщает, что она мне больше не нужна.
– Очень… впечатляюще, – услышал я, как со стороны, свой голос, механически ровный, словно синтезированный компьютером первого поколения. – Мне надо… осмыслить.
Он сдержанно кивнул, я держу спину ровной, а лицо таким, какое должно быть у руководителя крупного научно-исследовательского института, он всё понял, также молча вышел.
Стены кабинета то раздвигаются, словно неожиданно вышел на Красную площадь, то сдвигаются, угрожая сплющить до двумерного состояния.
Потряс головой, вроде бы чуть помогло, кое-как расцепил незримый кулак воли на трусливой и смятенной душе, часть которой таится в том же неокортексе.
Надо же, мелькнуло смятенное, какая эффектная лебединая песня. Мысль зацепилась, потащила дальше, начала выяснять, почему прицепилось это крылатое словцо «лебединая». Нужно настроить себя на иронию, в ней спасение, иронизирующие люди чувствуют себя счастливее и дольше живут, но тряхнуло слишком уж, сердце колотится, как у пойманного зайца, какая на хрен ирония, сейчас чувствую себя голым на краю вечности.