Я перехватил понимающий взгляд Анатолия, всё чует, сказал жёлчно:
– Да ну их к чёрту. Директор отгавкается, а в наш центр, надеюсь, эти представители демократии не заглянут.
Он сказал в лёгком недоумении:
– Почему мне так и хочется назвать его Перфузьевичем?
Я сдвинул плечами.
– Насчёт перфузии понятно, а что такое парфентия он и сам не скажет, и гуголь молчит. Но для женщин загадочность как липкая лента для мух.
– Имя тоже странное, – сказал он. – Ни разу не слышал.
Я смолчал, он кивнул и пошёл к выходу, а в распахнутую дверь влетела Ежевика, едва не сбив его с ног.
– Вы о Константинопольском? – сказала она живо. – Вы чего, тогда была мода давать придуманные имена. Даже Маск своего сына назвал таким имечком, что и не выговоришь!.. А вот моё реальное! Означает колючий кустарник.
Анатолий хмыкнул и вышел, не удостоив её ответом, я сказал отстранённо:
– Кустарник? Ну хоть не дерево.
– Но я совсем не колючая, – предупредила она поспешно. – Ну разве что в работе и дома, а ещё на улице.
– А в транспорте? – уточнил я.
– Обязательно, – ответила она. – Без этого как жить?
– Где же ты не колючая? – спросил он. – Разве что в постели?
Она в изумлении расширила глаза, и без того крупные и честные, как у куклы массового выпуска.
– Шеф, с тобой все мои колючки ссыпаются, не заметил?.. В твоём присутствии я всегда голая, хоть и не голая. И что у меня внутри ты видишь…
– Не вижу, – сообщил я и добавил: – К счастью.
Она сказала обиженно:
– Я что, зря раскрываюсь, как устрица?
– Разве женщина только сладкая плоть? – спросил я с укором. – Это лишь оболочка. А внутри ты бездна тьмы и порока! Ты тьма, волчица гадкая… дальше не помню, но, в общем, зло. Даже сосуд зла и тьмы!
– Ой, – сказала она в восторге, – правда? А то кажусь себе такой пресной и скучной… Никаких вывертов, а этот Перфузьевич скажет, что только выверты делают человека человеком!
Я посмотрел на неё очень внимательно.
– Ты и это уже услышала?
Она отмахнулась.
– Да он при чём? Это кто-то из старых сказал, дореволюционных. До войны за Фермопилы при Грюнвальде!.. Плохо знаете историю, шеф?
– А зачем её знать? – буркнул я. – Всё в утиль, всё в утиль. Зачеловекам не понадобится.
– Мы ещё не они.
– Будем, – отрубил я твёрдо. – Наше поколение войдёт!.. Хоть и на костылях.
– Только бы успеть, – согласилась она мечтательно, – пусть даже на коляске, мне без разницы.
Глава 12
Я покосился с покровительственной иронией. С виду красивая дурочка, но понимает, что вообще-то всё равно в каком виде попасть в сингулярность. Там сразу приобретёшь тело, какое выберешь, откроются возможности, что сейчас зовутся сверхчеловеческими.
Она тихонько вздохнула, я с сочувствием взглянул на её помрачневшее лицо. Это существо с сиськами всё же понимает, что главное – доползти. Хоть на пузе, обдирая кожу и обламывая ногти.
– Можно мне задержаться сегодня на работе? – спросила она просительно. – Я даже комп переключу на аккумулятор, чтобы по расходу электричества не вычислили.
– Всё равно узнают, – ответил я со вздохом. – И наш институт недополучит баллы.
Она вздохнула и тихонько вышла из кабинета, нарочито сгорбившись и по-старушечьи подгибая колени.
Из-за новых законов, введённых якобы ради блага людёв, и в новом здании Центра не удаётся задерживаться сверхурочно, ревёт сирена, сотрудников требовательно просят на выход.
Кухарки, извозчики и менеджеры, что составляют абсолютное большинство в любом обществе, при этой грёбаной демократии добились запрета работать больше принятого ими закона, как бы здоровье общества важнее, потому здание в шесть вечера пустеет, помещения закрываются и ставятся на охрану.
Хотя сейчас 6-джи позволяет и дома работать с большими массивами информации, была бы связь, заботливые чиновники пока что бессильны распоряжаться у нас на кухнях, но поговаривают, что уже ищут способ осчастливить научных работников, то есть заставить после служебного времени бездумно лежать на диване и смотреть всенародные шоу, это называется модными словами «медитация», «самоуглубление», «аутосуггестия.
Беда в том, что по странному выверту шоумены зарабатывают больше, чем все сотрудники научно-исследовательского центра, вместе взятые, а значит – предмет для подражания в наше счастливое рыночное время. И потому их ценности становятся ценностями простого демократического общества. Сперва распространяясь среди кухарок, затем выше и выше, и в конце концов навязывают пусть не свои ценности, но управление, даже последнему оплоту цивилизации – сонму учёных.