Когда-то я жил на большом рынке. Это не был какой-то там базар под открытым небом. Это был большой крытый рынок, похожий на большущий храм. Стены были очень высоки. Огромную крышу подпирали тонкие колонны. На стенах были выцветшие фрески, покрытые многолетней грязью и копотью. Но не смотря на грязь все же можно было разобрать изображенных торговцев и торговок. Помню, их лица были счастливы среди разнообразной еды, наваленной на прилавки перед ними. Впрочем, такие счастливые лица я видел только на этих грязных фресках. Лица настоящих торговцев всегда были угрюмы и даже свирепы.
Там всегда было много народу и всегда плохо пахло. И еще там всегда было шумно. Я жил под столом мясника: над его прилавком всегда жужжали тысячи мух, в мою сеть их попадало достаточно. Я вел сытую и довольную жизнь. И так бы оно и продолжалось, если бы однажды на рынок не пришел какой-то престранный человек.
Видишь ли, каждый приходящий на рынок, приходит туда, чтобы что-то купить. Но этот человек ничего покупать не стал! Он даже толком и не смотрел на разложенные товары. Он прошел мимо нескольких прилавков к дальней стене, где торговцев не было, где никто ничем не торговал: к ней просто скидывали всяких мусор и отходы. Дойдя туда, он остановился прямо напротив стены. Кстати заметить, это была единственная стена без фресок, хотя по грязи она ничем от прочих не отличалась.
Человек стоял там безо всякого дела, не двигаясь. Он поднял голову и смотрел куда-то вверх. Прилавки мясников были как раз неподалеку от той стены, и я хорошо видел этого человека. Я проследил за его взглядом и увидел высоко под потолком пятно света, падающего через дыру в крыше на стену. Лучи отчетливо прорезали полусумрак рынка и, падая на стену, образовывали на ней яркое светлое пятно. На него-то, да на сами лучи и пялился человек.
Вскоре человека заметили мясники, а потом и все прочие торговцы. Дело в том, что в человеке этом, в его поведении, в его взгляде было что-то явно противное всему, что когда-либо было или случалось в пределах рынка. Он отвлекал. Продавцы не могли сосредоточиться, покупатели отвлекались. Торговля почти остановилась. И все из-за какого-то нелепого человека, пялящегося на свет.
Покупатели понемногу стали расходится, словно что-то им мешало. Они будто стушевывались, растекались к выходам черной массой. Продавцы же, и особенно мясники, обозлились. Как раз подошел трамвай. Трамвайные рельсы проходили прямо по рынку. Оставшиеся покупатели повалили в серый вагон. Недоумению и тихой злобе мясников не было предела. Однако человек вдруг тронулся с места, и через пару секунд скрылся в проеме общественного туалета, который находился все в той же стене.
Однако слаженная суровая работа рынка была уже нарушена. Один из мясников бросился в туалет, держа в руках мясницкий тесак. Некоторое время его не было, человек тоже не выходил. По всему рынку образовалась полная тишина, повисшая под потолком, словно в липкой паутине.
Потом мясник показался вновь, широкое лезвие его ножа было полностью в крови. Выйдя вперед к прилавкам, он широко улыбнулся. Заулыбались и другие мясники, они стали дружески похлопывать друг друга по плечам, будто подбадривая, будто говоря, что все миновало и можно наконец расслабиться.
Но так как покупателей уже не было, торговля прекратилась, и продавцам пришлось собрать свои вещи и тоже уйти.
Сказав это, паук замолчал.
- И что же было дальше? - спросил я его.
- Ничего. Со временем они все вернулись: и продавцы, и покупатели. Только дыру в потолке заделали.
- Зачем ты рассказал мне это?
Но паука вдруг что-то спугнуло или отвлекло, и он поспешил забраться по своей нити обратно в темный угол.
Меня иногда озадачивало это соседство в шкафу. Оно было будто неприятно и в тоже время мысль о том, что я здесь совсем один пугала меня. Хотя это совершенно не беспокоило меня когда я был уверен, что я здесь один. Я просто не задумывался об этом.
Эти размышления оттеснили недавний рассказ паука. Я вдруг задумался о сущности вечности. Что она в самом деле такое? Быть может она подобна шкафу, в котором я сидел? Ведь я не мог его покинуть. Или мог? Вообще говоря я никогда не пытался сделать этого. Не знаю точно почему. Я как-то заочно был уверен, что дверца заперта, и эта мысль, эта заочная убежденность по-своему успокаивала меня.
Вечность, подумалось мне, есть то, из чего нельзя вырваться. Она пролегает между моментом моего появления на свет и тем моментом, когда я уже не буду существовать. Ведь исключая этот, пусть даже бесконечно малый, промежуток, все прочее не имеет ко мне никакого отношения. Вечность есть мое пребывание, из которого я не могу вырваться. Или просто не хочу в виду страха неизвестности. Любые изменения внутри вечности на нее саму влияния не оказывают. Это просто данность, неизменная.