- Доброй ночи, офицер. – Патрик вышел в халате. В моем халате! Его мне подарила Элизабет на годовщину. Он уложил волосы гелем жены. Черт возьми, разве она не заподозрила неладное?! Я никогда не укладывал волосы гелем! – Думаю тот, кого вы ищете перед вами. Этот человек забрался на мою территорию, и пытался попасть в дом. Его место в клинике, но не среди нормального общества. Он болен.
«Нормального общества?! – я подошел к Патрику и изо всех сил ткнул ему пальцем в кадык. Харрисон покачнулся и, опершись о дерево, стал изображать приступ удушья, делать вид, что я нанес ему непоправимый урон здоровью и что он - потратит на лечение большие деньги. – Ублюдок! Это я жертва! Я застрял в теле этой беспомощной пиньяты! Это меня сейчас колотят! А ты, засранец! Я много знал таких людей. Идете по головам, лишь бы самим было комфортно! Обманываете! Шакалы, сидящие в шкурах невинных овец!»
Я просто стоял и строгим взглядом сверлил Патрика. Я нервничал, и жевал губу. Но сказать ничего не мог. Я даже не пытался. Ничего не выйдет. Я находился в этой шкуре всего полчаса, но уже смирился, что никто меня не услышит, и даже не попытается.
Шериф достал из нагрудного кармана рубашки ориентировку. На ней была фотография Вилли Дубиловича. Он сравнил меня со снимком. Да, это был я. Как бы я не старался контролировать свое лицо, оно принадлежало человеку с особенностями здоровья. Оно было лицом человека с хромосомной мутацией.
- Это Вилли Дубилович, – произнес шериф, убирая мятую залитую кофе фотографию. – Он с синдромом Дауна. Ну, сами понимаете…
- Даже не представляю как им тяжело, - сказал Патрик. Он делал вид, что ему жаль меня, но я слишком хорошо себя знал, и я ни за что не стал бы жалеть таких как Вилли. Патрик не был человеком, который умеет сожалеть. Он эгоистичный и равнодушный. Ему плевать на всех, кроме самого себя. Патрик повсеместно играет роль, а живущих на пособия называет «сраными государственными пиявками». – Эти бедолаги смотрят на столь жестокий мир через призму доброты, а общество воспринимает их как злокачественную опухоль. Так и быть, офицер, я не стану писать на него заявление за ущерб моему здоровью. Я, конечно, пострадал, но этому бедолаге досталось больше, чем мне.
- Благородные слова, - заметил полицейский.
- Спасибо, офицер. – Патрик расправил плечи, будто подставляя главнокомандующему грудь для медали. – Рад был помочь.
- Идем, - сказал мне шериф. – И давай без фокусов, у меня сегодня крайне дерьмовый день. Ясно тебе?
Я ничего не ответил, потому что у меня, день был куда хуже. Кому еще доводилось оказываться в шкуре неизлечимо больного? Вряд ли кому то из вас это пришлось когда-нибудь испытать. А вот мне, пришлось! Это было настоящим сумасшествием, вырвавшимся из кошмарных снов сюда, в мою жизнь.
Покорно следуя за полицейским, я почему-то вспомнил своего отца. Я никогда о нем не думал. С тех пор как он вышел за сигаретами и не вернулся, прошло больше тридцати лет. Но сейчас, воспоминания о нем были, как никогда свежи.
Казалось, только вчера он пришел домой пьяный и злой, что потратил на «пустышку» нервы и деньги. Тогда он избил маму, а я не понял, что отец имел в виду, под словом «пустышка» мою мать или лотерейный билет, на который отец спустил последние деньги, но так ничего и не выиграл.
Я не знаю, как мне удалось ковырнуть эти архивы в моей памяти, но они теперь лежали на столе передо мной. Возможно, это были «ложные» воспоминания. Парамнезия. Я не знаю. Возможно, это был не более чем отрывок из какого-то дурацкого фильма. Возможно, воспоминания самого Вилли Дубиловича. Я не знаю. Черт бы все драл!
Элизабет стояла у окна и испуганными глазами наблюдала, как я брел к полицейской машине. Я был для Элизабет Харрисон лишь умалишённый, в дорогом костюме не по размеру. Умалишенный, который ночью забрел в ее двор и как подросток подглядывал за их с мужем постельными играми. Я был для моей Элизабет лишь больной человек, который на утро останется лишь фрагментом этой ужасной ночи.
7
Боль. Что это такое? Сотни игл, разом впившихся в грудь? Ржавый нож, разрезающий кожу? Думаю, да. Физическая боль сильнее. Но душевная глубже. Однако неважно каким способом тебя вывернули наизнанку - буквально или образно, пережив такое, ты больше не будешь прежним.