Я ощущал себя звездой телепроекта, с которого невозможно сбежать. На другом конце всех этих многочисленных видеокамер, транслирующих мою жизнь в прямом эфире, сидят телезрители и круглыми сутками наблюдают за мной. Для них – я крыса, стремящаяся сбежать из дома сестер Уорд как из крысоловки или тюрьмы, и наблюдать за этими безрезультатными попытками, им весело.
Я не мог самовольно выйти на улицу. Даже почту и ту, сестры забирали сами. Скорее всего, они опасались, что я могу обо всем рассказать почтальону, или, сбив его с ног, сбежать.
Я находился в кукольном домике, и, ступив за его пределы, рисковал упасть с края стола.
Вскоре, покидать этот дом стало для меня бессмысленной идеей. Я продолжал кричать внутри огромной свиной туши, но голос мой, теперь был практически беззвучным.
По ночам, я лежал в постели, и глядел в потолок с проекцией галактики. Я, понурив голову, бродил среди звезд. Они уводили меня вглубь сознания Вилли. В самые страшные его уголки. Туда, где кровь от ужаса леденела в жилах.
Однажды, я поневоле вновь вернулся в тот парк, где сидел на земле с разбитым носом. Вопреки моим протестам реальность и воспоминания перемешивались, а я просто терялся в лабиринтах сознания больного Вилли Дубиловича. Сопротивляться было выше моих сил. Меня будто брала огромная рука великана, и зашвыривала в параллельную вселенную, полную болью и страха, насмешек и обид, желаний и невозможностей.
И вновь я здесь. В парке.
Подростки смеются надо мной. У моих ног лежит мертвая птица. Странно, раньше я ее не замечал. Вспомнил! Я нашел ее со свернутым крылом и нес домой лечить. Отщепенцы отобрали птаху у меня и, размозжив ее голову камнем, бросили мне под ноги. Я стоял и смотрел как кровь птицы впитывается в землю. Еще мгновение назад она сидела в моей бейсболке. Она была жива. Птица ждала спасения, которого не получит.
9
- Всыпь ему, Дэйв! – крикнул один из ребят, и я не заметил, как оказался в нокдауне. – Получай, идиот!
Я лежал на спине, и не мог понять, чем насалил этим ребятам. Чем вообще может не угодить умственно отсталый? Своей бескорыстностью? Нежеланием унизить вас или затушить о вас окурок?
Удар был настолько сильным, что мне показалось будто меня снес поезд. Кроны деревьев все еще кружились надо мной, когда я пытался подняться. От сильного головокружения меня затошнило. Я сел и рубашку оросила кровь. Она полилась из онемевшего от удара носа будто из открытого крана. На правой ноге не было кеда. Он слетел при падении и исчез в кустах.
Ко мне подсел тот парень, который добил камнем раненную птицу, и скомандовал здоровяку врезать мне. Звали его Уилл Фаррел. Этот человек еще много натворил плохого, прежде чем дробилка для щепы избавила общество от него. Джинсовая куртка Фаррела была обклеена нашивками с черепами, а кисти рук - обожжены сигаретными окурками отцом-садистом.
- Нам просто нехрен делать, – сказал Уилл, и все рассмеялись. И я тоже. Мне не было смешно. Но меня переполняло счастье. Не знаю почему, но я был счастлив, будто я весело провожу время в компании лучших друзей. Нам весело. Мы дурачимся. – Почему ты смеешься, придурошный? У тебя есть деньги?
Я ничего не ответил. Я не мог. Я смеялся.
Затем подростки стали искать в моих карманах деньги. У меня денег не было. Лишь барахло. Велосипедный ниппель, магнит, увеличительное стекло и пара фантиков от жвачек.
- Валим! – скомандовал один из парней, тот кто прикарманил мое увеличительное стекло. – Он ненормальный!
Ребята похватали свои велосипеды, и удрали будто за ними мчалось огромное мерзкое существо, или в край обезумевший маньяк.
Я знал, что это не игра, а маленький Вилли нет. Он все еще сидел рядом с мертвой птицей, и смеялся. Он был один в лесу и ждал друзей. Но никто не вернулся.
Смех умственно отсталого Вилли, мой смех, вскоре затих.
Уже смеркалось, когда я окровавленный и с мертвой птицей на руках брел домой. Я не знал, кто меня ждет дома. Ждут ли меня там вообще. Я просто шел домой. Странно, но я знал, где живу. Ноги сами вели меня домой. Это как пьяного в стельку, ноги тащат по выученному маршруту, так же и я, шел, не зная куда, но верным путем.
Мне вряд ли удалось бы повлиять на те события в парке. Приходилось лишь пересматривать фрагменты чужой жизни будто фильм. Этот фильм, под названием жизнь, уже отснят, и невозможно изменить сюжет, заменить актеров, переписать сценарий. Все было на своем месте.
Я не мог вмешаться в прошлое, но мог заглянуть в него. Я мог узнать о Вилли как можно больше, ковыряясь в его сознании. Блуждая по лабиринтам его памяти, я имел доступ к самому глубокому и дорогому, что было у этого парня.