Люк не двигался, не говорил, вся сила для борьбы оставила его.
Да, он чувствовал это, завывание первобытной неукротимой мощи, более сильной, чем любой шторм, зовущей, чтобы он использовал ее - оборачиваясь вокруг него, как тяжелый плащ, давая власть над собой и душа одновременно.
Вся надежда покинула его в этом проклятом месте, отдавая теням его разум и душу. Он так давно был брошен и оставлен здесь. Один против всех атак. И стало слишком трудно держать свет внутри. И медленно, постепенно, делая едва заметные коварные шаги, создавая трещины и провоцируя ведомые гневом вспышки, Палпатин отрывал этот свет от него… пока вокруг не остались только тени.
Он принадлежал им теперь, и Тьма окутывала его, признавая своим созданием.
И Император знал это.
***
Они были вокруг, Лея чувствовала это - повсюду вокруг нее. Приближались. Охотничий клич стаи в темноте. Она не видела их, только слышала, слышала их дыхание по сторонам от нее, звериное ворчание в черной как смоль ночи, и вспышки глаз во мраке.
И затем она вновь оказывалась у края каньона, снова и снова, так же как раньше, скользя ногами и взрывая выбоины в мягком песке, распыляемом в пропасть бездонного колодца.
А стая приближалась, с тяжелым частым дыханием во тьме, подталкивая ее к ужасному падению…
Тело Леи дернулось с такой силой, что спящий рядом Хан вскочил, хватаясь с криком за неизменно лежащий под подушкой бластер.
- Что…?
Лея сдавленно зарыдала, и Хан понял, что ей снова приснился кошмар.
- Эй, ты в порядке? - мягко пробормотал он, обнимая ее.
Но она уже уклонялась от его рук, соскальзывая с кровати и закутываясь в покрывало в ночном холоде корабля.
- Все хорошо. Это был просто… - она не договорила, но ему это было и не нужно. Он знал, что ей снилось.
Каждую ночь теперь - каждую ночь они являлись в ее сны…
***
Дни проходили в сплошном потоке боли. Никакой передышки. И всегда гвардейцы - умы, наполненные насилием и враждебностью. И затем Император, проклинающий и умасливающий, капризный и переменчивый, решительный, злобный, жестокий.
И опять гвардейцы.
И потом другой день, точно такой же, как предыдущий.
И еще один.
И еще.
Сны стали острыми и колючими, как когти, рвущие его здравомыслие, как ногти Императора, царапающие кожу, когда он проводил костлявыми пальцами по его запутавшимся волосам.
***
Ослепительно белый свет кровоточил выгоревшими от солнца воспоминаниями о Каньоне Нищего, грозно вырисовывающимся среди далеких дюн Татуина.
Снова ребенком, не старше девяти-десяти лет, Люк сидел на самом краю пропасти, свесив ноги с крутого обрыва, и пинал пятками стену каньона, сбивая мелкие камешки, которые уносились в глубокую тьму разлома далеко внизу - в безжизненной, холодной скале, никогда не видящей дневного света.
Сверху упала тень - обжигающая жара немедленно сменилась прохладой - и Люк повернулся, жмурясь от ярких венцов двойного солнца. Он увидел позади незнакомого мальчика своего возраста - его одежда, обсыпанная песком пустыни, была похожа на одежду Люка, а копна каштановых волос выцвела под солнцами, как у всех татуинских ребят.
Он не смотрел на Люка, он смотрел дальше - всматриваясь в глубину пропасти, полностью очарованный…
В болезненном любопытстве Люк наклонился вперед, пытаясь увидеть то, что так захватило внимание мальчика…
Глубокий каньон погрузился в жуткую темноту, поднявшийся ветер хлестал раскаленный песок, закручивая его в вихри. Люк оглянулся, но мальчик уже ушел, а солнечное небо сменилось ночным, со вспыхнувшими на черном бархате знакомыми звездами.
Далеко внизу он услышал бросающее в дрожь завывание, дикое и первобытное - заставляющее вглядываться в дно каньона, где текла быстрая река, вытеснившая столетние сухие камни; звезды искаженно отражались в ее чернильных глубинах, а волны выбрасывали по краям белую пену. Далекая черная лента на фоне красной ржавчины высоких стен ущелья.
Ветер яростно завопил, сшибая и толкая Люка вперед, не давая никакой возможности ухватиться за скользящий под руками песок.
Он упал с отвесной стены, летя вперед с протянутыми руками и отчаянно крича в надежде, что хоть кто-то услышит его.
Во время падения он перевернулся лицом вверх, и весь его мир, вся его жизнь сжимались к далекой, узкой полосе звездного неба между границами каньона - в приближающемся все громче яростном рёве реки…