Он видел, как руки Палпатина начали подниматься…
- Нет, - он сказал это тихим, низким голосом, но знал, что Император услышал его.
Мгновение он думал, что Палпатин все равно сделает то, что задумал - не захочет отказаться от того, чему так отдался.
Но в следующий момент ситх расслабился – мало-помалу рассеивая энергию в тумане сознательной ментальной неразберихи. Он легко улыбнулся женщине, показывая разрушенные зубы.
- Спасибо, Мара. Ты можешь идти.
Та нахмурилась, явно понимая, что только что произошло нечто важное, во что она не была посвящена. Но она была хорошо обучена и, не сказав ни слова, лишь низко опять поклонилась, попятилась назад и вышла. Двери сомкнулись за ней.
- Было бы жалко потерять ее, она отменный ассасин. Я обучал ее с детства.
Люк медленно моргал, абсолютно точно зная, что тот убил бы ее; хладнокровно убил бы женщину, которую воспитывал с детства.
Как он мог сражаться с ним, с тем, кто так легко и небрежно обращался с жизнями?
Что могло устоять против подобного? Ситх точно знал, как манипулировать им.
Неужели тот был прав? И сострадание является слабостью?
Палпатин вновь поудобнее устроился в кресле; алый закат за окнами омывал его бледную кожу кроваво-красным заревом.
- О чем ты думаешь, джедай?
- Разве вы не знаете? - Люк слышал горечь в собственном голосе.
Палпатин спокойно встретил его прямой взгляд:
- Сострадание - твоя самая большая слабость, как я только что продемонстрировал тебе. В твоем положении я охотнее позволил бы ей умереть, чем просил бы за нее, за моего врага.
Разве мальчишка не понимал, насколько он уязвим? Понимал - и всё же продолжал удерживать эту слабость, зная, что Палпатин будет использовать ее против него.
Это было сильной стороной Палпатина - видеть слабость в каждой душе - и он восхищался ею. Даже малейшая трещина могла быть взломана и использована. Сострадание могло быть так легко превращено в парализующее бессилие.
И он вылечит своего джедая от этого самого большого человеческого недостатка, несоответствующего их природе.
Люк ощетинился на небрежное вторжение Императора в его мысли, но не так сильно, как раньше. Оно больше не оскорбляло его, он предполагал и ожидал, что ситх сделает это. Его мысли больше не были его собственностью, усилие по их ограждению сейчас было слишком тяжело для него. Ему удавалось благополучно удерживать лишь самую сокровенную и малую их часть.
- Мне это ничего не стоило, - ответил он наконец.
- И все же.
Люк пожал плечами в согласии:
- Если, по-вашему, я настолько слаб, тогда почему я здесь?
- Это развлекает меня. И я вижу необработанный потенциал.
- Я не перейду, - тон был абсолютен, хоть и без своей обычной резкости. Сказывались усталость и болезненность от последствий наркотиков.
- Я не прошу тебя об этом.
- Лжец.
Палпатин молчал, и на мгновение Люк напрягся, ожидая интенсивной ответной реакции. По его мнению - это было худшее оскорбление, которое он мог бросить Императору, однако Палпатин казался нисколько не оскорбленным.
- Нет. Мне не нужно этого - мне достаточно, что ты здесь. Со мной.
Лицо Люка пересекло хмурое выражение, и он едва не задал вопрос, но Палпатин видел, как он все же сдержал себя, отведя взгляд. Тем не менее ситх ответил - было важно, чтобы мальчик знал это.
- Потому что ты - мой. Ты всегда был моим, вне зависимости от того, где тебя скрывали и какой изменой и ложью пичкали голову. Я исправляю то, что принадлежит мне по праву.
Снова пристальный взгляд мальчика встретился с его, но Люк снова ничего не спросил.
- Я не перейду.
Палпатин отметил эту упрямую, противоборствующую позицию, в которой его джедай так непреклонно стоял с тех самых пор, как попал сюда, несмотря на все изысканные рассуждения и уговоры Палпатина, несмотря на все его острое, жесткое высмеивание.
Все их встречи были похожи, и Палпатин смаковал каждую из них, наслаждаясь возможностью постепенно проводить в жизнь свои доктрины, сосредотачивая свои намерения в борьбе против этих несгибаемых принципов, вскрывая и поднимая каждую слабость и, зная, что он медленно и безвозвратно разрушал основания. Отравлял надежду и иссушал убеждения мальчика до тех пор, пока у того не осталось ничего кроме упрямой, ничем неподкрепленной воли, ищущей цель - готовой быть направленной туда, куда считал нужным Палпатин.
Ситх дико улыбнулся:
-Тогда это твоя жизнь теперь. Эти комнаты, наши разговоры.