Завороженный, даже немного напуганный, Ян перевел взгляд на Виолу, которая на картине выглядела не старше двадцати. На лице ее играла даже не улыбка, а намек на нее; красивые волосы были подняты в высокую прическу, выразительные глаза смотрели сосредоточенно. Одетая в скромное голубое платье, Виола стояла рядом с сидящим мужем, опустив одну руку ему на плечо, а другой прижимая к себе закутанного в пеленки младенца. Они были поразительной парой, во всех смыслах, в каких не должны были быть, и на несколько мгновений в Яне проклюнулась грусть и сочувствие к молодой женщине на портрете.
Ян встряхнулся. Сама виновата. Он еще не набрал достаточно силы, чтобы ходить без посторонней помощи, а она уже выскочила замуж за человека из более высокого круга, покинула Уинтер-Гарден и отреклась от своего темного прошлого. Сочувствия она от него не дождется. Она знала, что делает, так пусть теперь расплачивается. С этой мыслью Ян потянул раму на себя и открыл последний портрет из группы.
Первым впечатлением была необычайная яркость красок — все оттенки жгучего красного и сверкающего голубого, сливавшиеся в портрете мальчика лет четырех, одетого в короткие штанишки, чулки и бархатную курточку, застегнутую до самых рюшек белого воротника. Малыш стоял, торжественно вытянувшись, на фоне массивной лестницы, каждую ступеньку которой отмечала ваза, наполненная цветущими красными розами. На первый взгляд ребенок очень походил на Виолу, особенно умным, проницательным взглядом и застенчивым наклоном головы. Но, сосредоточившись наконец на чертах лица, Ян уловил что-то знакомое.
Прищурившись, он стал изучать оттенок каштановых волос ребенка, его прическу, форму его светло-карих глаз, линии щек и подбородка. И поскольку у мальчиков в четыре года черты лица еще не становятся зрелыми и определившимися, будь на нем платье, как у девочек, и ленты в волосах, он бы сошел за сестру Яна в его возрасте.
Он выглядел как Айви. Он выглядел в точности как Айви.
— Ваша светлость?
Ян вздрогнул от неожиданности, отскочил назад и перевел взгляд на Нидэма, который шел к нему из глубины дома.
— Прошу прощения, сэр, мы готовимся к возвращению за город, и у меня много дел. Лиза говорит, что вы ищете леди Чешир?
Слова дворецкого не дошли до сознания. Растерявшись, Ян быстро заморгал и повернулся обратно к картине.
— Кто это?
Нидэм посмотрел на кипу портретов.
— Вы имеете в виду мальчика? Это лорд Джон Генри, барон Чешир.
У Яна пересохло во рту; его пульс участился.
— Сын леди Чешир, — проговорил он в подтверждение собственных мыслей.
— Верно. Она нарисовала этот портрет в прошлом году. Он один из ее любимых. — Нидэм нахмурился. — Что-нибудь не так, ваша светлость? Вы выглядите несколько… напряженным.
Не напряженным. Встревоженным. Существует только одно объяснение, почему ребенок Виолы ни капли не напоминает ее мужа, зато очень похож на его сестру-двойняшку Айви. Понимание пришло, как оплеуха.
— Боже мой… — прошептал Ян.
— Сэр?
Ян пошатнулся, внутри у него все сжалось, а широко распахнутые глаза продолжали с изумлением взирать на портрет.
— Сколько ему лет? — спросил он сдавленным, едва слышным голосом.
Нидэм потянул себя за полы жилета и, замявшись, перенес вес тела с одной ноги на другую.
— В августе будет пять.
В августе будет пять. Она зачала в январе пять лет назад.
— Господи… — выдохнул Ян и попятился от картины.
— Ваша светлость?
Ян не мог оторвать от портрета глаз. Виола родила его ребенка — его ребенка — а он даже не помнит, что был с ней. Значит ли это, что она его принудила? Возможно ли, чтобы женщина изнасиловала находящегося в бреду мужчину? И с какой целью, если она рисковала забеременеть? Ян не мог себе такого представить. И все же он был прикован, одурманен наркотиками и совершенно беспомощен перед ней. Все кошмары и смутные воспоминания, которые иногда всплывали о тех днях, внезапно приобрели новую и гораздо более мрачную окраску.
Этот ребенок служил живым доказательством того, что они были вместе в темнице, как и намекала картина, которую продали сегодня на аукционе. Ян и раньше подозревал, что Виола касалась его в интимных местах, добиваясь от него реакции, но теперь он получил подтверждение, что она как минимум раз принимала его в себя.
Яну сдавило горло, желудок скрутило от резкого отвращения, ибо в голову пришла мысль, что все три сестры могли использовать его в разное время, ласкать его ради забавы, пока он не станет пригоден для их извращенных, омерзительных игрищ, а потом насиловать или рукой доводить до кульминации. Да, в кромешной тьме старой, заброшенной темницы его использовали как сексуальную игрушку, а потом, когда им надоело, бросили умирать.