Заведение еще не открылось, но внутри уже было заметно движение. Но вот, работник повернул изнутри ключ и потянул стеклянное полотно внутрь.
- Не стойте под дождем, заходите! – сказал и шагнул в сторону.
Ловко прокладывая дорожку, люди вошли в кофейню.
Лариса же осталась снаружи. Она прижалась лбом к мокрому от капель, прохладному стеклу витрины, с любопытством наблюдая за пожилой парой через окно. Понимала, что выглядит странно, глупо, но ничего не могла с собой поделать.
Они устроились за маленьким столиком у окна, и официант уже нес им поднос с двумя кремовыми корзинками.
Мужчина аккуратно разрезал свой десерт пополам, переложил часть на тарелку спутницы. Та покачала головой, но глаза ее смеялись. Она что-то сказала ему, и теперь он рассмеялся уже вслух. Через стекло не было слышно, но почему-то Ларисе казалось, что и смех их звучит тепло – наверняка, молодо, звонко, будто нет в нём тяжести прожитых лет.
Лариса замерла, завороженная этим простым жестом. Женщина поднесла кусочек корзинки к его губам. Он покорно открыл рот, но вдруг перехватил ее руку и поцеловал в запястье – там, где проступали синеватые вены. Не смущаясь окружающих. Не боясь показаться смешным.
Капли стекали по щекам Ларисы, и она не сразу поняла, что это слезы. Перед глазами встала вчерашняя сцена: напряженные брови Гоги, крошки хлеба на столе, его презрительное «думаешь, я постоянно вслушиваюсь?»
А здесь – два седых человека, делящихся не только десертом, но и чем-то гораздо более важным.
Тем, чего ей так не хватало все эти годы.
Простым человеческим теплом.
Она это тепло отдавала щедро, обильно, по-армянски. В каждом завтраке, каждой выглаженной рубашке, в каждой таблетке, поданной вовремя...
А в ответ?
Что она получала в ответ?..
«Сделай мне кофе!»
Разве это так сложно – хотя бы раз сказать «спасибо»? Или улыбнуться? Или просто не хлопать дверью?
Отмахнулась!
Ничего, ей не жалко! Тепла в ней так много, что хватит и на мужа-сухаря. Ну, такой он. Что уж поделать?
Махнула рукой – и случайно стукнула по витрине.
Женщина за столом неожиданно повернула голову к окну, и Лариса резко отпрянула. Ей вдруг стало стыдно за свое подглядывание, за эту неловкую жажду чужого тепла. Но она не ушла. Этот простой жест с корзинкой словно перевернул в ней все.
Она вдруг представила, как подносит кусочек десерта Гоге, а он хмурится: «Ты с ума сошла? На людях!» Она поспешно вытерла лицо и, не раздумывая, шагнула в кафе.
«И не надо на людях! – компромиссом прозвучало в голове, пока она шла к прилавку. – Куплю и нам эти корзиночки. Включу музыку, приглушу свет... Посидим с ним вдвоем. Дома. Не все умеют проявлять эмоции. И Гога у меня такой. Не любить его теперь, что ли?»
Пока Лариса представляла, как приятно проведет остаток дня с любимым мужем, дождь закончился. Она забрала коробочку с десертами и, бережно поддерживая ее снизу, прошла к выходу из парка.
И впервые за сорок лет ей захотелось не просто уступить, а попробовать что-то изменить. Хотя бы вот так – купить корзинки и заставить его улыбнуться.
Глава 2
- Проклятые мошенники, – недовольно бурчал Георгий Каренович, сидя в своем кабинете. – Как будто мобильного недостаточно!
До этого он уже успел живописно высказаться и о совершенно лишнем в его представлении, но почему-то таком нужном его старомодной жене домашнем телефоне, из-за которого пришлось спускаться ни свет, ни заря на первый этаж.
И еще выскажет – Ларисе! – когда та удосужится вернуться домой.
Телефон его разбудил слишком рано и бесцеремонно. Поэтому Георгий был в очень плохом настроении. А когда еще и жену дома не обнаружил, вовсе заскрипел зубами.
Ушла, даже не написала, ни куда, ни когда вернется. Ни в сообщении, ни на холодильнике.
Что за человек такой?
Как не понимает, что ему надо высыпаться?
Он провел ладонью по лицу, ощущая, как под кожей пульсирует раздражение. Голова гудела, колено ныло.
Гога встал, прошелся по кабинету, стараясь не прихрамывать, хотя сустав жгло. Он не привык показывать свою слабость. Не привык жаловаться. Слабость – удел женщин. Это он уяснил еще в детстве – воспитание отца-военного не прошло даром.
Но в последнее время всё сложнее становилось не замечать боль от старой травмы. И это его дико раздражало. Его буквально всё выводило из себя. Раньше хоть благодаря внукам удавалось отвлечься, а теперь и этого нет...
Он подошел к окну, раздвинул шторы.
Звонить жене он не стал принципиально – чтобы не думала, что он волнуется.
Так и простоял некоторое время, наблюдая, как дождь потихоньку превращался в мелкую морось.