Этой же ночью эшелон, идущий из Москвы, выгрузился на полустанке среди разбитых вагонов, околевших лошадей, среди тысяч орущих красноармейцев.
Мороз был лютый. Семь радуг — вокруг луны. Пар валил от людей, от костров. За лесистой горой мерцало зарево, — там горели склады правителя.
По снежной равнине уходили цепи. Визжа полозьями, уходили сани с пулеметами и орудиями.
Вдали, куда уходили цепи, лунное марево вздрагивало от двойных ударов, — это золотой поезд правителя, попавший в засаду, отбивался от партизан.
Поезд кругом в огне. Спереди и сзади завалили путь. Разбирают рельсы. Наседают голодные, в попонах, в коврах, в бабьих шубах, прокопченные, со страшными глазами.
Все теснее их круг. Броневые орудия на платформах замолкают одно за другим. Люди поднимаются из снега, карабкаются на железнодорожную насыпь, — сотни, сотни, — облепляют вагоны.
В ту же ночь поезд с золотым сокровищем двинулся обратно на запад. Исходящие из него невидимые лучи произвели фантастический протуберанец в зимней атмосфере, — у многих погибли надежды, лопнули планы, безнадежно поникло много эмигрантских голов…
Уполномоченный правителя, вернувшись из ресторана, до утра, сжимая в кулаке телеграмму, просидел на кровати, — раскачивался, как от зубной боли.
Стучал железными ставнями гнилой ветер. Барабанил дождь по стеклам. Ледяная тоска сжимала сердце.
— Ужасно, — повторял он, — ужасно… Все как карточный домик… Ужасно…