Тогда же Сахаровский комитет призвал общественность Дании и других стран создать комиссию по расследованию этого преступления.
«Возможно, — говорится в обращении, — советские власти не разрешат такой комиссии побывать на о. Валааме под предлогом, что территория к северу от Ленинграда является запретной зоной».
Но могут и просто убрать инвалидов из тех «лепрозориев», о которых стало известно на Западе. Похоже, что на о. Валааме именно так и делается: об этом свидетельствует очерк поэта Юрия Кублановского в парижской газете «Русская Мысль», опубликованный 27 апреля 1984 года. Называется он «Разорение Валаама»:
«Что я знал о Валааме? Читал очерки Немировича-Данченко и Зайцева — вот и все, что мог припомнить. Да еще много слышал ужасов: что после войны на Валаамском острове был инвалидный дом, что полузаброшенные инвалиды там совершенно одичали — все это как-то трудно увязывалось с наличием массовых экскурсий на остров.
Я прошел километра три, когда из-за поворота дороги (уже пустой — несколько поспешивших за мной туристов одумались и вернулись обратно), выкатились — я даже не поверил своим глазам — два безногих инвалида на дощатых с колесиками тележках, руками отталкиваясь от дорожного грунта.
/…/ Огибая узкий монастырский залив, я оглянулся на раздававшиеся у берега всплески. Безногий (ампутированы до паха) инвалид на тележке полоскал белье. Я подошел к нему, подсел… Закурили.
— Давно здесь?
— Да с 52-го года.
— Говорят, вас эвакуируют?
— Увозят понемножку незнамо куда, не дай Бог…»
Все что связано с тюрьмами и концлагерями, считается в СССР «государственной тайной». Но, как бы строго ни соблюдалась эта тайна, а находятся все же люди самоотверженные, люди, готовые, несмотря на риск, на возможные жестокие преследования, рассказать людям правду. Один из них — Николай Павлов. Его мужественный рассказ о концлагере инвалидов в пос. Макорты Софиевского района Днепропетровской области неопровержимо свидетельствует о том, что отношение власти к инвалидам ничуть не изменилось. Чудом выживший в этом лагере для инвалидов, куда он попал в 1976 году за так называемую «клевету на советский государственный и общественный строй», Н. Павлов пишет о нем так:
«В инвалидную зону нас этапировали поздней осенью. Еще в Днепропетровской тюрьме, среди ожидавших „Столыпина“ калек, я разговорился с выехавшими оттуда людьми. И услышал:
— Зря ты рвешься, земляк, в этот крематорий! Угробиловка там настоящая: ни лечения, ни жратвы. Эти гады, наоборот, стараются на тот свет побыстрей отправить, но без шума, чтобы все было шито-крыто: изобьют до смерти в ШИЗО, а запишут, что повесился. Так что, брат, лучше на рабочей командировке копошиться помаленьку, чем сдыхать в этом советском Бухенвальде.
У меня словно язык отнялся, и несколько минут я ошалело смотрел ему в глаза, не зная, что возразить, а он, видя мое недоумение, спокойно продолжал:
— Вот сам посмотришь, обожжешься, вспомнишь эти параши насчет тамошней лафы. А пока валяй, слушай всяких холуйских тюлькогонов, они за это денег не берут.
Так началось мое близкое знакомство с этой зоной, слывшей среди лагерников „тихой заводью“ для осужденных инвалидов.
…По прибытии, до распределения в отряд, меня поместили в изолятор, до того кишащий клопами, что древние нары казались неровными от засохшей крови насекомых, пожиравших нас целую неделю. Всевозможные способы избавиться от них вызывали только приступы смеха у охранников:
— Да брось ты свои примочки, урод, все равно они вас сожрут здесь всех…
А на иронический вопрос: „Что вы их, специально разводите?“ — отвечали с хохотом:
— Конечно. Все учли, чтобы вас доконать.
Секция в отряде (помещение для сна) выглядела чуть получше изолятора, клопов поменьше, сама почище — а в общем, то же самое, на уровне вокзального сортира, душного, вонючего, наглухо закрытого со всех сторон.
…Я, не успев осмотреться, был вызван к отрядному. Молодой, начинающий жиреть лейтенант Яценко, встретив меня нахальной улыбкой, предложил в приказном порядке заняться общественно-полезным трудом — выкапыванием траншеи.
— Позвольте, — возразил я ему, — у меня вторая группа, поэтому меня сюда и привезли.
— Вы — ходячий, — заорал он, — а ходячие у нас все пашут, понятно или нет?! Быстро идите и имейте в виду, у нас не жалуются: до Киева далеко, а до Москвы еще дальше.
И я пошел на работу.
В бригаде моей было сорок человек. И для всех эта непосильная, бесплатная работа была изощренной пыткой, санкционированной инструкцией сверху. А денег на карточку практически не клали, и мы знали об этом. Как-то мы спросили „хозяина“ — начальника режима Годынника: