Влияние этого приема было огромно, и в сущности вся дальнейшая китайская историография есть не что иное, как прямое развитие начал, преподанных Конфуцием. Официальным историям этот метод был удобен: он казнил все предыдущее, вставал на защиту монархии, но сам находился вместе с головами историков под контролем власти.
Сыма Цянь — первый настоящий историк Китая, обнявший уже не только предание или хронику какого-то удела, а всю историю Китая от периода отдаленной древности, заявляет прямо и решительно, что он продолжает мысль и стиль Конфуция, преклоняясь перед ним, как пред «учителем на веки веков». Сыма Цянь же сам стал основателем историографического жанра и тоже «на веки веков», — во всяком случае на добрых две тысячи лет, ибо всех последующих историков правильнее всего принимать за «Сыма Цяней варианты».
Сыма Цянь исчерпал в своем повествовании всю древность. Оставалось его продолжить по частям. Эти части совпадали в силу конфуцианской традиции с появлением новой династии. Отсюда происхождение знаменитых китайских династийных историй. Все это, как я уже сказал, варианты Сыма Цяня, продолжать дело которого и самый стиль его письма считалось официальным приличием: каждая династия считала своим долгом писать историю своей предшественницы под Сыма Цяня.
Таким образом, в основу всей китайской историографии лег созданный Конфуцием и унаследованный Сыма Цянем идеалистический субъективный критицизм, молчаливо выбрасывающий все недостойное (одно из двух: или данный поступок заслуживает похвалы, или порицания; обо всем прочем говорить не стоит).
Нельзя, однако, думать, что в Китае не было оппозиции этому влиянию конфуцианских идей. Уже в Сыма Цяне видна весьма заметная двойственность, и его как историка никак нельзя определенно отнести только к конфуцианцам. Историческая истина заключена для него не столько в самом факте (как бы ни было «выправлено имя» этого факта), сколько в силах, управляющих им (т. е. в исторической закономерности). И вся китайская историография вслед за Сыма Цянем представляет собой не только двойственность, но и крайнее разнообразие суждений об историческом принципе (ши лунь). Наряду с конфуцианским субъективизмом развился и критицизм.
Европейский ученый в этой области догматической историографии плывет в безбрежном море, натыкаясь на бесчисленные рифы. Однако Шаванн сам признает, что главная его заслуга в том, что он познакомился, наконец, с китайским критицизмом, сражающимся с догматикой, и стоит на его плечах. Европейская наука в погоне за объективной исторической истиной сливается в этом направлении с китайской.
Таким образом, несмотря на специфичность китайской историографической науки, историческая объективность в ней существует. Надо лишь уметь ее извлечь с помощью необходимых переходных формул. Тогда все становится ясным, и китайская история, изложенная самими китайцами в количестве томов, совершенно пропорциональном количеству прожитых ими в непрерывном культурном потоке лет, остается базой всех исторических исследований.
Я совершенно убежден, что, когда китайская наука окончательно установит критическое отношение к конфуцианской историографии, обогатившись методами Запада, усвоив и переварив их, когда она воспитает самостоятельных критических исследователей и мыслителей, — тогда китайская наука сделает еще больший вклад в науку мировую. Всякий, кто знает силу и остроту китайского интеллекта, в этом не сомневается.
20 сентября. Храм отлично сохранен, как новый. Это — дело рук и чести местного общества, ибо культ Сыма Цяня не является официально навязанным культом.
Павильон перед храмом полон дуйцзы и надписей на камнях всех возможных дат, начиная с I в. н. э. Все это — сплошная евлога гениальному человеку: «Здесь как бы особая тысячелетняя древность!», «Его изумительный дух живет навсегда!», «...Сравню его с Желтой рекой, открывшей себе на равнины Китая пути из теснины»; «Патриарх исторической нашей науки, нам разъяснил наше прошлое он, и думал о будущем также»; «Воздвиг свою речь и нетленною сделал ее»; «Мудрец-совершенство среди всех, кто историк»; «Его история венчает в веках и в нынешних летах» и т. п.
Многие надписи говорят о Сыма Цяне, как продолжателе дела Конфуция. «Своею историей он продолжил Канон Знаменитый» (т. е. историческую летопись Конфуция). «Кисть продолжает Канон, оборвавшийся Линем» (т. е. хронику Конфуция, прерванную на «поимке Линя», фантастического зверя, считавшегося знамением неба).
В надписях часто цитируется «Хвала роду Конфуция» Сыма Цяня с приложением к нему его же слов о Конфуции.