Наконец, появляется Шаванн, отдыхавший после пути: конный переезд изнурил его, судя по походке, не меньше, чем потоп — императора Юя...
Отправляемся искать монгольский памятник и обретаем эту редчайшую надпись монгольского квадратного письма под... рыбьей требухой: на нем потрошат рыбу.
Цзун принимается за работу. Эстампажи он делает с настоящим мастерством: ловко, быстро, умело. Любуюсь его работой.
Восходит луна. Этого зрелища не забуду! Вспоминаю строки из Ли Бо. Сяньшэн подхватывает. Слова он произносит нараспев: китайцы скорее поют, чем читают стихи, приспособляя к ним самые разнообразные мелодии.
Все настроены поэтически. Цзун рассказывает широко известное в народе предание о том, что Ли Бо провел свою последнюю скитальческую ночь на реке Цан. Он был совершенно пьян, склонился за борт лодки, желая выловить из воды луну, и, потеряв равновесие, утонул.
Рабочие приготовляют доску, ставят на нее чашку с курительными свечами, кладут арбузы, яблоки, момо и круглые пряники: это жертва Юелао — «лунному старцу». Сегодня пятнадцатое число восьмого лунного месяца — осенний праздник, посвященный культу луны и ее божеств, в том числе и «лунного старца», который слывет божественным сватом: он метит попарно детей, предназначая их в будущие супруги. Кроме того, китайское предание гласит, что на луне живет еще яшмовый заяц (особое истолкование пятен на луне). В лапах заяц держит пест и толчет им в ступе снадобье, делающее человека бессмертным. Изображение зайца поэтому украшает пряники, принесенные в жертву луне. К тому же все жертвы должны быть круглыми, как диск луны. Поэтому ей подносятся арбузы и яблоки. Яблоко, кроме того, звучит как пин (мир) и символически означает пожелание мира и согласия.
На берегу всюду слышны раскаты петард. Все праздники в Китае сопровождаются шумом и треском.
Спрашиваю у рабочих, приносящих жертву: «Чего вы просите у Юелао?» — «Да так, ничего, поклоняемся ему, вот и все; у кого есть сердце, тот верует».
23 сентября. В 6 часов трогаемся в обратный путь, мило распрощавшись с сяньшэном. Слуги из ямыня, переусердствовавшие вчера в возлияниях луне, еле держатся на лошадях. Цзун по этому поводу замечает: «Юань-ши пьет вино: раз пьян — на тысячу дней». Спрашиваю его, что сие значит, и получаю следующий рассказ: некий Юань-ши купил в Чжуншане вина. Ему дали знаменитый местный напиток, от которого человек спит непробудным сном тысячу дней, но забыли предупредить об этой силе напитка. Домашние, видя такой продолжительный сон, решили, что он опился и умер, и схоронили его. Через тысячу дней трактирщик спохватился и пошел посмотреть, как обстоит дело. Ему сказали, что Юань-ши умер уже три года назад. Открыли гроб — пьяный только что начал просыпаться.
В быту Китая вино играет огромную роль, хотя такого разнообразия вин, как в Европе, Китай не знал никогда. Дело в том, что виноградное вино не привилось в Китае, а рисовое вино и «самогонка» из проса и гаоляна не дают такого разнообразия сортов, как виноградное. Пьют вино всегда подогретое, из чайников, мало чем отличающихся от предназначенных для чая. Даже в самых захудалых харчевнях нам предлагают такой «чайник». Но пьянство в Китае служит мишенью насмешек и отвращения (между прочим, оно запрещено в «Шуцзине»), и я никогда не видел ни «мертвецки» пьяных, валяющихся на дороге, ни просто «пишущих вензеля».
Однако в китайской поэзии вино — почти сплошная тема, ибо не имеет той одиозности, как у нас. Поэзия вина — поэзия освобождения человека от уз земли. Опьянение превращает поэта и ученого в сверхпоэта и сверхученого. Поэзия отшельничества поэтому связана с вином, а не с аскетизмом. Ближайшая параллель — это персидская и арабская поэзия (хотя там вино виноградное, а здесь — рисовое).
Тема вина входит во все жанры поэзии и прозы (Тао Цянь, Ли Бо, Ду Фу). «Речь о говорунах» Сыма Цяня, «Ода доблести вина» Лю Линя, «Песнь о восьми бессмертных пьяницах» Ду Фу ярко иллюстрируют эту поэзию, граничащую с поэзией экстаза, безумия. В стихотворении Ду Фу восемь бессмертных пьяниц — это восемь знаменитых поэтов, каллиграфов, ученых. Опьянение для них равно наитию. «Ли Бо — этому четверть: получишь сотню стихов», «Чжан Сюй выпьет три чары — почерк навек идеальный... Кистью взмахнет, на бумагу опустит — словно тучи — туманы», «Цзяо Суй-ю — пять четвертей — только тогда и приличен: речью возвышенной, критикой мощной всех за столом удивляет».