Интересно наблюдать чувство стран света у китайцев, доходящее, с нашей точки зрения, до виртуозности. Навстречу телеге идет слепой, ощупывая палкой впереди себя дорогу. Возчик кричит: «Телега едет, иди на юго-восток!» И слепой, ни секунды не колеблясь, сворачивает в означенном направлении. Возчик кричит: «Правильно!»
Ориентирование по странам света распространено в Китае несравненно больше, чем у нас. Если спрашивают дорогу, то в ответ ее обозначают именно странами света. Китайцы вообще не любят обозначений при посредстве левой и правой стороны. Не только деревни, озера, пруды, дома, но даже и комнаты в домах, и вещи в них называются северными, южными, восточными и западными. Поэтому европейцу странно с непривычки слышать такие фразы в разговоре китайцев: «Прибей-ка этот гвоздь севернее», «Я живу к югу от дороги» и др., или встречать в китайской поэзии выражения вроде: «Надпись к востоку от кресла», «Живу беспечно в северном подворье» и т. д. Для китайца же, конечно, это все — обычное явление.
Доезжаем до Сошаньсяня — уездного города. Дома здесь высокие, часто двухэтажные. Над воротами замечаю сплетенные из гаоляна виньетки и флажки с изображениями единорога — фантастического существа, дарующего мужское потомство. По-прежнему вижу чашки с фань (едой из риса), прикрепленные к воротам, — приношения покойному.
Едем дальше. Обидно, до слез обидно, что приходится лететь сломя голову мимо интереснейших вещей.
Страна наводнена памятниками всякого рода. Все в очень изящных рамах, с замысловатыми заголовками и надписями. Порой это целое строение — павильон, тонкой и кропотливой работы. Попадаются по-прежнему Башни любования природой в виде затейливых пагод.
Сбиваемся с дороги. Долго плутаем, прежде чем добираемся до перевоза через реку Фынь. Река не широкая, но глубокая и быстрая. Паром на веревке — род понтона — очень ловко доставляет нас на другой берег. Снова едем по ущелью. Встречные телеги задерживают нас. Возчики завывают на каждом углу, предупреждая встречных. Уже ночью добираемся до какой-то весьма скверной харчевни. Воняет дымом: рядом кухня и курильня опиума. Всю ночь горит злополучная лампочка.
27 сентября. В деревушках попадаются высокие, большие дома, некоторые даже с балконами — новость, доселе невиданная. На стенах рядами сушатся листья табаку.
Снова тряска в телеге, от которой разламывается голова. Слезаю и долго иду, срывая жужуб. Он уже почти поспел и быстро набивает оскомину.
Подсаживаюсь на передок к возчику, завожу с ним разговор, на что он весьма охотно откликается. Манерой рассказывать Чжэн точь-в-точь напоминает какого-нибудь нашего русского мужичка. Его неторопливое повествование не имеет ни начала, ни конца, а всегда ведется как бы из середины, причем о своих бесчисленных родичах и соседях он говорит, как о наших общих с ним давних знакомых. Тетушки и дядюшки со стороны отца и со стороны матери в конце концов совершенно закрывают путь рассказу, но он, как река, находит новое, неожиданное русло, и я, не без удивления, слушаю повесть о том, как девятый дядюшка торговал поросятами. Эти бесхитростные речи живо рисуют мне картину китайского быта, имеющего, по-моему, весьма много общего с нашим. Весь уклад жизни определяет старина. Живут домом из нескольких семей в строгой подчиненности младших старшим. Особенно ярки следующие черты: брат пятидесяти двух лет не смеет сесть в присутствии брата пятидесяти трех лет. Сын пятидесяти лет не имеет права носить усы, если отец жив. (Отсюда постоянный анекдот со мной: из-за усов дают сорок лет!) Прочное понятие дома, куда все течет. Имущество не делится по наследству и потому накапливается в доме. Патриархальность семьи, гнет денег над всем, канцелярщина, суеверие масс... Добро и зло, правда и неправда, деньги, бедность — все одно и то же. Те же люди, те же люди.
Доезжаем до Иньсяньчжэня. Извозчики отказываются ехать до Мынчжэня: боятся ночи. В сумерках слышу знакомый мерный, низкий звук колокольцов: проходят верблюды. Сейчас видно, что мы на большой дороге. Да и гостиницы становятся очень объемистыми. И все же, как безлюдны китайские дороги! Самое большее, что видишь, — это телеги пахарей, запряженные быками, да изредка — купеческие возы с огромными кладями.
28 сентября. Беспокойная ночь: напали клопы. Выезжаем до света. Холодно. Сплю в телеге, наворотив на себя всю свою одежду и даже войлок, купленный в Сианьфу.
Останавливаемся в деревушке. В кухне вижу культ Цзао-вана, кухонного бога, величание и ублажение которого является самым распространенным в Китае религиозным обрядом, ибо отвечает на самый существенный вопрос: как привлечь счастливый жребий на данный дом так, чтобы не беспокоиться при этом относительно сложного ритуала. На картине-иконе изображен Цзао-ван со всеми его полуцарскими атрибутами, в число которых входит и конь, на котором он поскачет на небо, когда окончится отчетный год, и будет докладывать там о том, что в этом доме сделано хорошего или худого. Поэтому под Новый год изображение Цзао-вана торжественно сжигают, а вместе с ним и бумажные деньги, носилки, которые пригодятся богу в пути. Затем приносятся в жертву ему и пищевые дары, преимущественно разные сласти, чтобы слова бога звучали сладко и чтобы все дурное и горькое было им забыто. Маленькое жертвоприношение, состоящее из блюда с водой и пучком сена, предназначается коню, на котором бог поскачет на небо.