Две параллельные надписи, висящие по бокам картины, описывают компетенцию бога и мольбу к нему: «Иди на небо, говори о хороших делах», «Сойди на землю, заботься о хорошем урожае». В углу картины отпечатан традиционный деревенский календарь. Эта картина-икона — самое частое явление на стенах китайских кухонь. Однако тут же рядом висит и другая картинка, совершенно непристойного содержания. Почему она здесь? Не понимаю! Спрашиваю всезнающего Цзуна и получаю весьма любопытное объяснение. Оказывается, такие картинки чаще всего висят именно на кухне, так как изображенные на них отношения двух полов напоминают отношение неба (мужского начала) к земле (женскому началу), т. е. дождь. А дождь тушит пожар. А пожар начинается обыкновенно с кухни.
Приближаясь к Пинъянфу, минуем целый ряд храмов, занимающих огромную площадь. Жители деревушек, ютящихся около них, пользуются храмовыми постройками как сараями.
Въезжаем в город и останавливаемся в большой, просторной гостинице. Каны широкие, чистые. Есть столы и даже кресла-стулья. Давно не видали мы такой роскоши.
29 сентября. Начинается невероятная тряска: колеи дороги не соответствуют теперь размерам осей. Слезаем с телег и долго идем, ведя интересный разговор об изучении Китая.
Мы, китаисты, — культурные кули. Мы должны не только изучать китайскую культуру, но и пропагандировать ее. И мне кажется, что изучение китайской культуры должно невольно совпасть и с пропагандой ее и что наравне с формами и вещами китайской материальной культуры, неизменно возбуждающими наше восхищение, удастся, например, еще пробудить интерес наших поэтов к невиданной и неслыханной для них системе китайской образности, у наших архитекторов — к изумительной теории китайской крыши, нарядной и красивой, у наших художников и портретистов — к тонкому фону и колориту китайских художников и т. д. Мы под «культурой» привыкли понимать единственно греко-римско-европейскую. Однако она сложилась только дружными усилиями разных культур. Китайская была неизвестна, хотя она — тысячелетия непрерывной культуры. Пора уже подумать об использовании столь колоссального резервуара человеческой культуры, чтобы, по латинской пословице, «ничто человеческое не было нам чуждым». Но пока что, увы, востоковедение и мечтать не может о каком-либо равноправии с «западоведением». Кстати, не потому ли «западоведение» не требует особого названия, что считается чем-то вроде большой нормы изучения человеческих культур, тогда как востоковедение представляет собой как бы отход от этой общей нормы. Не потому ли и русские всегда чувствуют некоторое смущение, когда узнают, что на Западе в востоковедение включается и Россия, с ее языком, литературой и всей культурой?
Доезжаем до уездного города Хунтунсяня и стоп: надо менять оси на уширенные. Возчики принимаются за работу, грохот ужасный.
30 сентября. На камне у ворот города Чжаочэн читаем любопытную надпись, запрещающую убивать иностранцев, «ибо милость императора нисходит до кошек и собак».
Все эти маленькие уездные городишки, через которые мы проходим быстрым маршем, несомненно, имеют массу интересного. Как бы я хотел пожить в провинции, наблюдая и учась. А сейчас приходится наспех заносить заметки, списывать на ходу объявления и надписи (все для хрестоматии). Телеги не ждут.
Останавливаемся в просторной, удобной харчевне. Это, видимо, общее правило в Шаньси. В кухне опять, вижу лубочную икону Цзао-вана, на этот раз изображенного более подробно: ему сопутствует его королева, дополняющая его зоркий глаз. Надпись в руках бога гласит: «Долготерпение является самым высшим» (высшей добродетелью). Хвала семейному долготерпению как мораль, тесно соприкасающаяся с патриархальным семейным укладом, была бы более уместна в семейном доме, а не в гостинице, особенно если принять во внимание, что и здесь рядом с ней висит скабрезная картинка. Спрашиваю хозяина о назначении этой последней, и он, в подтверждение слов Цзуна, отвечает: «Для дождя».