Беседую с ним, рассматриваю его товар. Многие сюжеты вышивок мне знакомы по китайским почтовым конвертикам, которыми я занимался в Пекине. Ветки сливы — один из любимых орнаментов, символизирующий начало новой весны и, вместе с тем, наступление нового года, разного рода благожелательные символы и изображения стилизованных цветов, рыб, птиц, которыми чрезвычайно богат китайский обиход.
Медленно подвигаемся вперед. Жар донимает. Потеем отчаянно, так, что слышно, как щекочут поры, выпуская пот. Тело покрылось тропической сыпью, чешется и зудит. Пыль липнет на лицо, руки, проникает всюду. Пыль, жара, пот, жажда. Пьем любую воду, лишь бы вскипела. В придорожной чайной или гостинице чай «сервируют» в чудовищно грязном чайнике и такой же посуде. Если в носике чайника застревают чаинки, то женщина, подающая чай, прямо туда в чайник и дует, чтобы прочистить. Сначала это действовало на нас угнетающе, потом — перестали замечать.
По мере продвижения вперед удивление перед иностранцами все возрастает. И это понятно. Все в нас прямо противоположно китайцу и режет ему глаз: на голове — уродливые белые каски; куртки и брюки не вяжутся с представлением о важных богачах (ибо кто может себе позволить такое путешествие, как не богач?), которые одеваются прилично в халат, а такой костюм, как наш, — затрапезность, и только «заморские черти» не стесняются его носить. Сапоги кожаные, что кажется диковинным толпе, обутой в холщевые туфли на холщевой же подошве. Манеры у нас слишком развязные (с точки зрения китайцев), походка разболтанная. Глаза впалые, непомерные носы и т. д. Все это режет глаз, и это надо понимать!
Проезжаем через мост реки Вэнь. Была, да вся вышла: высохла. Только русло, громадная ссадина на песчаной поверхности, выдает ее историческое существование.
Приезжаем в Тайпинчжэнь. Грязь в гостинице феноменальная. Вместо потолка — прокоптелые балки, о которых свешиваются комья отвратительной грязи. Никакой мебели, кроме кана, нет. Ночью клопы и блохи не дают спать ни минуты. Пришлось вытащить наши походные кровати во двор и спать на свежем воздухе.
26 июня. Пятая неделя путешествия. С рассветом трогаемся в путь, но продвигаемся медленно. В каждой деревушке возчики останавливаются и едят, или пьют чай, вернее, хлебают его из больших чашек, прикладываясь по очереди. Остановки долгие. Действительно, после таскания тачек по неровной дороге, со скатами и подъемами, и не такого отдыха запросишь!
Шаванн что-то невесел. Боюсь, как бы он «не съел свое слово», как говорят китайцы, и не спасовал перед путешествием на юг, которое мне снится днем и ночью и которое мы вместе очень любим обсуждать. Постоянные разговоры с Шаванном, все на тему о наших интересах к Китаю, прекрасная школа для меня. Шаванн поражает знанием огромнейшей археологической литературы. Экспедиция его — это первая организованная по всем требованиям науки китаеведческая экспедиция. И надо думать, что она извлечет, наконец, путешествия в Китай из жалкой компетенции миссионеров и консулов, положит конец пассивному созерцанию загадок Китая, излитых в столь многочисленных «путешествиях» (вернее «блужданиях») европейцев по Китаю. Научное воодушевление, превратившееся в неукротимую страсть к собиранию всех документов, начиная от местных археологических и географических источников и кончая этнографической литературой и материалами, не оставляет его ни на минуту. Сейчас, когда наш путь идет по неинтересным местам, он (Шаванн. — Ред.) явно страдает от вынужденного безделья, сетует на невозможность приступить к обработке уже собранного материала. Мое уважение к нему все растет, но при этом я не могу не заметить, что стоит только отступить от наших специальных тем, как Шаванн, сойдя с конька, превращается в либерального буржуа — и только. Досадно. Местность вокруг по-прежнему пустынна, т. е. редко обитаема.
Останавливаемся в комнате, вернее хлеве. Напротив нас девицы и бабы хозяйничают: мелют муку, пекут тонкие лепешки на примитивной сковородке, сучат нити. Посматривают на нас, улыбаются, невольно кокетничают. Однако, когда я подхожу, чтобы поговорить, девки и женщины, не считающие себя старухами, стремительно «убегают», если можно так называть ковыляние на изуродованных ногах. Нас не дичатся только старухи. Конечно, к нам, как к иностранцам, отношение особое, но, наблюдая жизнь улиц городских и деревенских, всюду вижу, что и мужчины-китайцы явно избегают разговаривать на улице с женщинами (даже со своей женой). Все еще держится суровый «домострой», вызванный общепатриархальным укладом.