27 июня. Идем с визитом к чжисяню. В городке тревога и угрюмое празднество: просят у Царя Драконов дождя. Весь город на улице. Мальчишки у порога храма равнодушно бьют в барабаны и цимбалы.
Чжисянь производит приятное впечатление. Моложавый человек, пекинец. Рад случаю поговорить с европейцами, которые знакомы не только с разговорным языком, но и с ученостью Китая. Шаванна он понимает с трудом, хотя тот мужественно борется с языком, стараясь изложить цели экспедиции.
Под окнами грохот барабана. Чжисянь, извинившись, прерывает прием (что совершенно противоречит китайскому этикету) и поспешно выходит. Потом возвращается и говорит: «Извините, ничего не поделаешь! — Пришлось выйти и поклониться Царю Драконов, которого только что принесли в ямынь. Понимаете, надо успокоить народ: а то как бы чего не вышло!» (Это «как бы чего» означает многое...)
Выйдя из ямыня, наблюдаем процессию. Впереди идут музыканты. Барабаны, свирели, цимбалы, медные тазообразные инструменты — рев, грохот, треск, шум, в котором можно разобрать только очень сложный и частый ритм барабана. Бряцание и нервная дрожь барабана, подражающая грому, наводит Шаванна на мысль о том, что и вся китайская музыка, состоящая из барабанно-цимбального боя, развилась из религиозной трагедии и сохраняет этот характер по сей день, особенно ясно выражающийся в призывании дождя. Лун-ван (Царь Драконов) любит музыку, и моления ему всегда сопровождаются подобным аккомпанементом.
Толпа, в которой много рыбаков (из-за сильной засухи пересохли речки), несет знамена со знаками инь-ян и восемь гуа (заклинательные и молитвенные символы), бумажные флажки с надписями вроде: «Змея, которая задерживает дождь, дай ему хлынуть!»
Почти у всех в руках ивовые ветки. Это — принадлежность Гуаньинь, которая кропит веткой чудотворную воду из своего кувшина и оживляет умершее, засохшее. Мальчишки с веточками и венками на головах составляют особую процессию. Но основная масса толпы — это женщины с цветами, вплетенными в косы, исступленно бряцающие бамбуковыми планками на манер кастаньет.
Вот, наконец, паланкин, где восседают бородатый чиновник Лун-ван и вездесущий воевода Гуань Юй. Перед паланкином идут музыканты, играющие в том же частом темпе, как и впереди процессии. Полная картина исступленного крестного хода в России, например во время холеры 1892 г., который я видел в детстве. Та же неистовая толпа и то же преобладание женщин в ней. Религиозный уклад Китая многим напоминает «святую» Русь.
Направляемся в Кунмяо — храм Конфуция. Проходим мимо алтаря Лун-вана, сооруженного перед какой-то лавкой.
Нас сопровождает слуга из ямыня, а потому торгов за вход в знаменитый храм не состоялось.
В архитектурном отношении храм представляет несколько зданий, разделенных квадратными дворами и постепенно увеличивающихся по мере приближения к центральному, самому большому зданию. Подобная распланировка отвечает расположению больших жилых китайских помещений. Кунмяо является весьма характерным образцом ее.
Дачэндянь и весь храм в целом производят впечатление огромного, роскошного, величественного, мертвого. Дворы выстланы плитами, высится целый «лес» памятников — каменных стел, покрытых текстами, величающими Конфуция во всех стилях, начиная от элементарно лапидарного и кончая весьма сложным и пространным. Перед статуей Конфуция стоят вазы, стол с нарезами — местами для древних сосудов. Сами сосуды хранятся у Яньшэнь-гуна, семьдесят пятого потомка Конфуция. Этот Яньшэнь-гун — «князь, продолжающий род святого» — живет в Цюйфу и облечен государственные почестями. Он здесь настолько всемогущ, что с ним считается и губернатор (сюньфу). Величают его Шэн-жень (!) — «совершенно мудрый». Статуя Конфуция стоит только в этом храме, на его родине. В любом же другом храме Конфуция вместо статуи посредине северной стены ставится таблица Конфуция, на которой почиет его дух. В Пекинском храме на такой табличке написано по-китайски и по-маньчжурски: «Величайшее совершенство, древний первоучитель философ Кун». И повелитель Китая, и его сановники совершают перед ней ежегодное поклонение. При этом в храме поются гимны и славословия, но ни в коем случае не молебны. В храме Конфуция никто не ставит ему свечей и не молится ему о наживе и семье, и вообще его вмешательства в жизнь никто не просит. Культ же Конфуция и храмы ему — не более как здания мемориального характера, без всякой религиозной сутолоки, как в буддийских и даосских храмах.
Конфуций, передав потомству заветы совершенных государей древности, сам стал для этого потомства совершенным, т. е. «совершенно мудрым», «учителем тысяч поколений».