Китайская литература говорит специальным языком об общечеловеческих вещах. Надо этому языку сообщить переводную формулу, подготовить читателя к пониманию китайского мира (хотя бы путем предисловий и комментариев). Это наш упорный долг перед будущим через голову настоящего, которому пока что все это ненужно и неинтересно. С помощью предисловий, комментариев и даже прямого перефразирования наиболее трудных мест надо стараться перебросить мост между китайцем поэтом и русским читателем. Но «мост» не должен задевать «здание» — произведение должно оставаться нетронутым.
Уважение к колоссу-автору далеко не всегда ощущается переводчиками: «Дай-ка переведу из Ли Бо!» У меня — священный трепет: боюсь переводить, не знаю, как передать, воспроизвести картину оригинального, не похожего на наш, поэтического уклада китайского ума, который объясняется не только общечеловеческими истоками и эмоциями, но и самобытным характером духовной жизни Китая в течение, по крайней мере, трех тысячелетий.
Мне ненавистны любители перелицовывания китайского текста на удобный европейский лад. Юдифь Готье в своей «Свирели Китая» и ей подобные сообщают читающей публике то, чего нет. Культ слащавых и псевдоживописных настроений, нелепый перевод восхищенного варвара! («Чужая» поэзия, видите ли, недостаточна, — возьму и нафабрикую на свой манер!) Ищут нового, не воспринимая его, попадая мимо, и производят фальсификаты, отсебятину, вроде «Голубой мечты задумчивости!» Никто не посмеет так обращаться с древним миром Греции...
Не лучше, однако, и другая крайность: дословщина. Форма исчезает, и вместе с ней исчезает китаец-гений: за ним встает наемный раб-переводчик. Слова-физиономии превращаются в бесцветную, нехудожественную, плоскую иностранщину. Остается лишь фабула, которая и спасает положение. Без нее — «висит скука». Очарование гаснет в наборе бессильных слов переводчика, оперировавшего со словарем, грамматикой и, в лучшем случае, с первым попавшимся нетрудным китайским комментарием. Кто не видел, в самом деле, юродствующих переводов восточной изящной литературы, пленительной для Востока и отвратительной для русского читателя? Кто не обвинял в этом проклятое, вечное расхождение «близнецов» (по Киплингу: «близнецы никогда не встретятся»). А виноват только переводчик, художественная русская палитра которого ни в чем не соответствует богатой восточной палитре оригинала. Великий и свободный русский язык может быть признан только за тем, кто его усвоил как следует, а не между делом, из беглого чтения и беглых разговоров. Перевод чик должен знать свой русский язык не хуже, чем его восточный автор знал свой.
Перевод решает судьбу произведения в чужой стране: будет ли оно воспринято как литература, или останется где-то на задворках, «китайщиной». Русский читатель часто грешит сравнением восточной литературы со своими русскими писателями. Это, конечно, анархия, убивающая все. Традиция одна убивает другую. Русскому нравится в китайской поэзии исключительно «общечеловеческое»: луна, цветы, море, небо... вообще природа, или радость жизни, любовь, правда, тоска... и не нравится «специфическое»: письма Хань Юя, трактаты, эссеи, оды. Таким образом, ища «нового» (того, что незнакомо), читатель этого рода оценивает старое, как «новое», действительно новое не воспринимается. «Мало людей действительно оригинальных. Почти все думают и чувствуют под влиянием привычки и воспитания» (Вольтер). Переводчик-китаист должен содействовать перевоспитанию читателя, должен помочь ему войти в совершенно новый мир без предвзятостей, заложенных в нем его образованием и воспитанием. Борьба с ограниченностью фантазии, привыкшей лишь к определенным формам, есть до некоторой степени разрушение самого себя. Это надо помнить и настойчиво подводить читателя к такому восприятию китайской литературы, при котором ему показалось бы, наоборот, чрезвычайно странным и неприятным, если бы он в переводах с китайского увидел только то, что давно уже знал из чтения русской литературы.
Быть переводчиком-китаистом по крайней мере нелегко и даже для немногих достижимо. Ученый переводчик — это прежде всего знаток языка. Как известно, китайские слова, изображаемые в письменности иероглифами, лишены какой бы то ни было изменяемости, таким образом, у нас нет никаких внешних свидетельств об отношениях слов между собой. Бесполезно китаисту спрашивать себя: «Где здесь подлежащее или сказуемое?», ибо, если он не понимает фразы, то никаких искомых признаков не увидит. В разговорном языке все определяется положением слов во фразе. Но литературный язык употребляет самый минимум грамматических уточнений, старательно избегая их, чтобы не «опуститься» до «подлого штиля». И тут есть над чем призадуматься и вполне зрелому переводчику. Весьма часто он ничего не может вывести из правила о расположении слов и должен подыскивать аналогичные словосочетания в общем литературном запасе образцовых произведений, восстанавливать ассоциации — иногда, как целое по частям, — и уже тогда с уверенностью переводить и объяснять трудное место. Трудно найти ключ к переводу и по другой причине: китаист не может исчерпать специальную литературу о произведении, которое он переводит из-за ее невероятных размеров, ибо навести справки об авторах, писавших о данном поэте, весьма трудно, иногда даже невозможно и, во всяком случае, требует огромного времени и работы. Комментарий к поэту может быть разбит по фразам в самых разнообразных источниках, из которых большую часть просто не достать.