Влияние этого вэньянь на театральное либретто огромно, и хотя драмы пишутся в разных стилях, от разговорного до высшей поэзии, но чисто разговорного либретто в Китае нет! (Все еще эпоха классического театра.) Самые обыкновенные литературные сюжеты преподносятся в этой насыщенно классической форме.
Вот, например, студент, герой чрезвычайно популярной и прямо-таки боготворимой за ее литературные качества драмы «Западный флигель» («Сисянцзи»), поет о том, как он зубрил всю жизнь для того, чтобы стать важной персоной (конфуцианским чиновником, государственным судьей). Но люди не видят истинного таланта, и ему на долю остаются лишь экзаменационные мучения. Это типично конфуцианское содержание (конечно, в ироническом виде, ибо зубрежка как у нас, так и везде не является предметом уважения) вложено в неслышимую структуру условного китайского литературного языка, который следовало бы перевести по крайней мере на церковнославянский язык, чтобы дать русскому читателю некоторое представление о его слышимости для китайского массового зрителя.
Прибавьте к этому еще диалект кочующего актера, который для слушателя, конечно, совсем необязателен. И выходит, что для тех, кто наизусть не знает пьесы, театральное наслаждение сводится к тому, что китайцы называют «Цяо жэ нао» или уж не знаю, как перевести — смотреть, не понимая и не принимая участия.
Даже простонародные либретто, где вэнь почти исчезла, обязательно предполагают знание китайской истории. И массовый китайский зритель полностью оправдывает это предположение, ибо знание своей истории, своей культуры уходит в толщу китайского неграмотного-населения так глубоко, как нигде в мире. Простой крестьянин или рабочий не слышит текст либретто, не знает содержания пьесы, так как большая часть репертуара — это исторические народные предания, легенды, мифы, переложенные в чуаньци (драматический жанр) и положенные на музыку. Эти же предания и легенды неграмотный китаец слышит от народных сказителей (шошуды). Иллюстрации к ним он видит на картинках, которыми украшает свой дом. Народные песни рассказывают о тех же героях. Наконец, с многими из них, возведенными в ранг божеств, он встречается в китайском храме.
Кроме того, всякий китаец прекрасно знает условный язык театра: костюм и грим не хуже текста говорят ему о характере героя, язык жестов понятен без слов. Такое знание театра нисколько не удивительно: нигде в мире нет такого баснословного количества театральных трупп, и потому нет такой провинции, где бы они ни побывали, и, конечно, нет такого китайца, который бы с детства к театру не пристрастился (это ведь единственный источник эстетики).
Вот и выходит, что пьесы, написанные на неслышимом, условном литературном языке, вкусить красоту которого может лишь очень тонко образованный китаец, родны и интересны каждому. И, конечно, прежде всего драматическая мелодия, которая своим совершенно исключительным распространением ничуть не уступает китайской народной песне. Все видели, все знают, все напевают. Наши возчики тоже все время что-нибудь напевают. Спросишь: «Что поешь?» — улыбается и частенько называет какую-нибудь оперу. Это потрясает: я что-то никогда не слышал, чтобы наш русский мужичок пел арию Ивана Сусанина...
«Театр обучает лучше, чем это делает толстая книга», — писал Вольтер, имея в виду тех, кто может читать «толстую книгу». Что же сказать о Китае?
1 сентября. Знаменитый походный дворец (сингун), в котором император и вдовствующая императрица искали спасения в 1900 году, состоит из ряда прямых и косых направлений, на которые наложены дяни (залы). Дворец был прежде ямынем губернатора и запущенность поэтому та же. Комнаты еще сохраняют свежий вид, оклеены дешевыми европейскими обоями, уставлены мебелью, будильниками, вазами. В спальне императрицы — кровать с резным балдахином. Комната императора — большая, нарядная, вся в желтом уборе. При ней хороший двор-сад. Сзади — комната для прислуги и шпиона. В общем роскоши никакой. В комнатах императрицы живет сторож. Привратник и служащий, видимо, здесь чиновник водят нас всюду и весьма любезно все объясняют.