Уличная торговля прямо кипит. Утиные яйца, свежие и «изменившиеся», живность всякого рода: гуси, куры, утки; плоды: шилю, яблоки и, главное, арбуз на чох (мелкую монету), притягивающий покупателей, и т. п. Тут же — масса изделий из бамбука, хитроумно и ловко сплетенных: отделка мебели, всевозможные корзины. Шум толпы, крики торговцев, пронзительные трели детских глиняных свистулек, продающихся всюду, сливаются в общий звуковой хаос, в котором нелегко что-нибудь различить.
Квартал, где расположены католическая и шведская миссии, полон всевозможных шарлатанов, над домами которых вывешены надписи: «Прикоснусь, и болезнь исчезнет», «Умею хранить жилище и изгонять злых бесов» и т. п. У ворот одного дома висит грубое человеческое чучело. Оказывается, это — для пристыжения домашнего вора.
Проходим мимо аптеки, на которой огромными буквами написано: «Лэй-гун». Старик говорит, что это — название лекарства. Висят свиные пузыри для... вина. «Все равно, что ваши бутылки», — поясняет старик.
Идем по улице, исключительно занятой изготовлением вещей для похоронных процессий. Затем следует улица мастеров шелкопрядения и производства чудесных мохнатых полотенец. Подобную специализацию улиц по ремеслам я наблюдал и в Кайфыне. Ремесленники тут и живут, и производят товар, и продают его. По словам старика, ремесленники считают дурным предзнаменованием мыть руки до конца работы: вымытые руки означают отсутствие работы. И если им крикнуть вдруг «помой руки», они сердятся и пугаются. Табу на отдельные слова — весьма частое явление в китайском быту. Во время праздников и дней рождения запрещено употреблять такие слова, как плакать, несчастье, умирать, болеть. Женщины избегают слова уксус, так как для китайцев кислота — это символ боли, горькой печали, и в разговорном языке пить уксус значит — ревновать. Таких примеров много, и для изучающего китайский язык они весьма интересны.
Старик словоохотливо рассказывает о своем житье. Жалуется горько-горько, что его двадцатилетний сын все еще не женат: денег на свадьбу не скопить никак.
Подобные сетования мне слышать не впервой, это никакое не исключение. Свадьба стоит так дорого, что бедный человек при всей своей готовности вступить в брак и при почти враждебном отношении к холостяку прямо не в состоянии оплатить гадателя, сваху, выкуп, подарки, наемный выезд и прочее и в отчаянии предпочитает просто отказаться от свадьбы. Свадьба сопровождается обязательной помпой, истощающей благосостояние семьи. Это — единственный праздник в жизни человека, следующая помпа — уже похороны.
По своему обыкновению, я на ходу читаю и записываю надписи, вывешенные на домах: на дверях, на фасадах, на коньках крыш и в любых других местах (иногда самых неожиданных). Среди них часто встречается надпись: ишань, что означает просто добро. Старик говорит, что есть такая поговорка: «Один знак шань изгонит сто бед». Другая, часто встречающаяся надпись — «Дух согласия и лада» (хэ-ци) — также является подголоском пословицы: «Дома ладно, с людьми ладно — и все дела твои сладятся». Эта пословица имеет массу вариантов, говорящих о том, что согласованность с другими, домашний и общественный лад производят все блага жизни. Популярность этих пословиц огромна, особенно на народных картинках.
В надписях, вывешенных на домах, часто поминается Цзао-ван — бог домашнего очага, или, попросту, кухонный бог. Величание и ублажение его является самым распространенным в Китае религиозным обрядом; «Если в доме заводится лиса — оборотень, наваждение или злой дух, — говорит старик, — то очень полезно вывесить надпись о том, что здесь живет Цзао-ван. Нечисти тогда покинут дом».
Наконец, старик заводит меня в темный, узкий переулок, где продаются лубочные картинки всех сортов — цель моих исканий.
Снова нахожу чрезвычайное разнообразие их сюжетов, и снова, как и вообще в китайском лубке, театральный сюжет абсолютно доминирует. На одной картине изображен наиболее древний и любопытный вид китайского театрального представления под открытым небом. Совсем, как мы на днях видели это на площади, только на картине труппа бродячих провинциальных актеров пришла к императорскому дворцу для исполнения деревенской пьесы, так называемой «Жатвенной песни», янгэ. Труппа состоит из основных деревенских персонажей — монаха, старухи, крестьянина, рыбака и прочих. Монах изображен с частично голым отвислым чревом: иконографическая подробность, символизирующая божественный покой, пересаживается в театральное представление. Изображение монаха сильно смахивает на шарж, что очень типично для китайского театра, который то боится богов, то издевается над ними.